Бах прижался спиной к углу, чувствуя, как холод стены пробирается сквозь ткань одежды. У него не было сил бежать дальше. Не было сил даже стоять.

Он закрыл глаза.

И в этот момент зеркало позади него треснуло.

Тончайшая сеть трещин разбежалась от края до края, превратив его отражение в калейдоскоп осколков, в каждом из которых застыла искажённая часть его лица.

И только сейчас Бах понял, что произошло.

Существо, втискиваясь в дверной проём, продавило не только дверь. Его чудовищная масса, его невозможные объёмы, протискиваясь сквозь узкое пространство, сдвинули стены. Совсем чуть-чуть, на толщину волоса. Но этого оказалось достаточно, чтобы лопнуло напряжение в стекле - хрупкая конструкция, встроенная в несущую стену, не выдержала даже такого ничтожного смещения.

Зеркало заскрипело. Трещины множились, разбегались во все стороны, и теперь сквозь них Бах видел не своё отражение, а то, что находилось за стеклом. Тёмное пространство. Может быть, ещё одна комната. Может быть, проход. А может быть, просто пустота, в которую можно упасть и исчезнуть.

Почуяв неладное, чудовищный гомункул рванулся вперёд. Руки на его спине взметнулись, пальцы царапали воздух, и одна из голов - та, что когда-то была Давлиной, - раскрыла рот в беззвучном крике. Оно чувствовало, что добыча ускользает. Оно не могло этого допустить.

Зеркало рассыпалось.

Не взорвалось - просто рассыпалось, как песочный замок, в который ударила волна. Сотни, тысячи осколков посыпались вниз, и за ними открылась темнота. Бах прыгнул в неё, и оказался по ту сторону стены.

Существо взревело.

Это был не тот тихий, булькающий звук, который Бах слышал раньше. Это был настоящий рёв - низкий, вибрирующий.

Темнота за зеркалом была не бесконечной. Бах преодолевал один коридор за другим, пока залитые белым светом коридоры внезапно не кончились, и он оказался вдруг у подножия лестницы. Она уходила куда-то вверх. Вниз спуска не было.

Он начал подниматься. Позади него существо хрипело и стонало, перебирая по гладкому полу своими многочисленными ногами. Баху повезло, и он преодолел зеркальную стену практически невредимым, однако гомункул, часть тела которого волочилась по полу, ощутимо порезался осколками стекла, и теперь по полу за ним тянулись кровавые следы.

Бах бежал вверх по лестнице.

Сомнений больше быть не могло. Он находился в Курсоре. Это здание - огромное, древнее, построенное сотни лет назад теми, кого называли кураторами.

Когда лестница наконец расширилась, превратившись в широкий каменный коридор с высоким сводчатым потолком, Бах едва не упал от неожиданности. Он выпрямился, расправил плечи, чувствуя, как затёкшие мышцы протестующе ноют. Впереди маячила дверь. Он толкнул её, и дверь со скрежетом отворилась. Бах буквально влетел в открывшийся за ней зал.

Зал был огромным. Не просто большим - грандиозным. Его сводчатый потолок терялся в вышине, и даже свет, льющийся неизвестно откуда, не мог разогнать сумрак под самыми стенами. Но не размеры поразили Баха. Поразило то, что заполняло этот зал.

Бесконечные ряды стеллажей уходили вдаль насколько хватало глаз. Они были сделаны из тёмного дерева, почерневшего от времени, и поднимались к потолку на десяток, а то и больше человеческих ростов. Каждый стеллаж был заполнен маленькими ёмкостями.

Банки. Маленькие, из тёмного стекла или, может быть, из чего-то ещё, запечатанные воском и перевязанные тонкими металлическими лентами. На каждой - пожелтевшая от времени этикетка с именем, датой и ещё чем-то, написанным мелким, едва различимым почерком.

Это были воспоминания. Эссенция памяти, запечатанная в каждой из этих банок. В каждой - отдельный человек. Его жизнь, его мысли, его страхи и надежды - всё, что он когда-либо знал и помнил, сжатое до размеров этой маленькой ёмкости.

Бесконечные ряды. Тысячи, десятки тысяч. Может быть, сотни тысяч банок.

На мгновение забыв о преследующем его кошмаре, Бах медленно пошёл вдоль стеллажей, и ряды банок тянулись за ним бесконечной чередой. Он видел имена. Большинство были ему неизвестны. Люди, жившие столетия назад, чьи жизни были украдены …

Кровь.

Всё сводилось к крови.

Бах вспомнил, как у него самого выкачивали кровь, как она наполняла банку - тёмная, густая, почти чёрная. Они взяли достаточно, чтобы создать его собственную банку. Его эссенцию. Его память.

Дверной проём за его спиной взорвался.

Существо стало ещё больше.

За время, пока Бах поднимался по лестнице, пока шёл между стеллажами, выискивая место, куда бы спрятаться, монстр рос. Теперь он занимал весь проём и продолжал проламываться внутрь. Четыре ноги, сросшиеся в единый массив, скользили по каменному полу, оставляя глубокие борозды. Руки на спине - их было уже не счесть - метались в разные стороны, хватаясь за воздух, за стены, за стеллажи. Головы качались, и из открытых ртов вырывался всё тот же низкий, утробный стон, от которого вибрировало стекло.

Энлиль нырял между стеллажами, лавируя в узких проходах, и слышал, как за спиной рушится мир. Существо продиралось сквозь ряды, и стеллажи падали, как карточные домики. Дерево трещало, ломалось, и тысячи банок срывались с полок, разбиваясь о каменный пол с хрустальным, почти музыкальным звоном.

Бах обернулся на бегу и увидел, как монстр топчет содержимое библиотеки.

Тёмная жидкость растекалась по полу, смешиваясь с осколками стекла. Всё, что кураторы собирали столетиями, всё, что хранили в этом святилище памяти, гибло под ногами чудовища.

Стеллаж справа от Баха рухнул, не выдержав удара, и он едва успел отскочить, прикрыв голову руками. Банки посыпались на него градом, и одна из них, не разбившись, отскочила от плеча и покатилась по полу, сверкая тёмным стеклом.

Огромная рука с пальцами, сросшимися в подобие клешни, обрушилась на стеллаж, разнося дерево в щепки.

Бах бежал дальше, петляя между рядами. Стеллажи падали, банки разбивались, и тёмная жидкость заливала пол, становясь липкой, скользкой, пропитанной чужими жизнями. Бах чувствовал запах - странный, сладковатый, металлический.

Он выскочил в широкий проход между двумя огромными стеллажами, которые уходили вверх на десятки метров, и понял, что зашёл в тупик. Дальше была только стена. Гладкая, каменная, без дверей, без окон.

Бах развернулся, прижавшись спиной к холодному камню, и посмотрел на приближающееся чудовище.

Существо заполняло собой весь проход. Оно было повсюду. Его руки тянулись к Баху, царапали воздух, скребли по стеллажам. Головы безвольно болтались, а украденные лица - его лицо, лицо Давлины, лица тех, кого он не знал, - смотрели на него с разных сторон, и в каждом взгляде было одно и то же: бездонная и бессмысленная чернота.

Бах сжал кулаки. Крови в его жилах осталось так мало, что он чувствовал, как пустота внутри него разрастается. Но он всё ещё стоял. Он всё ещё дышал. Он всё ещё был собой.

Существо рванулось вперёд, и в этот момент последний стеллаж не выдержал. Он рухнул, обрушиваясь на монстра всей своей массой, всеми тысячами банок, всей памятью, которую хранил веками. Стекло разлетелось фонтаном осколков, тёмная жидкость хлынула потоком, и существо, на мгновение погребённое под этим весом, замерло.

Бах не стал ждать. Он метнулся в сторону, скользя по мокрому полу, перепрыгивая через обломки, и побежал к дальнему концу зала, где маячил едва заметный проход. Перед ним была еще одна дверь. Энлиль добрался до неё, толкнул, протиснулся внутрь и, уже оказавшись в темноте нового коридора, услышал, как за спиной существо с рёвом выбирается из-под обломков. И в этом рёве ему почудилось что-то новое. Не просто ярость. Не просто голод. Боль.

Словно вместе с разбитыми банками оно потеряло что-то важное. Что-то, что принадлежало ему самому.

Бах побежал дальше, в темноту, не оглядываясь.

***

Темнота нового коридора пахла иначе - не стерильной допросной и не гнилостным пластилином гомункулов. Воздух здесь был влажным, густым, наэлектризованным, словно перед грозой, и дышать им становилось всё тяжелее.