У Дарваза с костоправами были свои счёты. Когда-то давно они лишили его работы, но этого им показалось мало, и они отняли у него семью. В тот день на улицах Ахерона пылали костры. Пламя неслось между зданиями с оглушительной скоростью. Никогда - ни до, ни после, Дарваз не видел, чтобы что-либо горело настолько быстро. Словно этот огонь был особенным, не таким как обычный. Этот огонь был ненасытным.

Философы древности рассуждали: можно ли приручить пламя и отличается ли огонь в домашнем очаге от того, который горит под кремируемым телом?

Разум подсказывал, что нет. Огонь всегда одинаков. Ему нет дела до того, что он сжигает. У него нет разума, нет совести, нет прошлого и будущего.

Дарваз был в числе тех, кто смеялся над попытками наделить осмысленным мотивами что-то неживое. Однако в тот день убедился в обратном.

Перед ним был голодный демон - жуткий, полыхающий, ревущий. Именно тогда Дарвазу пришло понимание, что огонь этот был не стихией, а продолжением злой воли костоправов - такой же беспощадной, как они сами.

Дарваз помнил, как рванул к дверям, но воздух вокруг дома превратился в раскалённое железо. Он звал жену по имени, звал маленькую дочку, но пламя поглощало звуки быстрее, чем они слетали с его губ. Он увидел их в окне второго этажа всего на мгновение. Жена прижимала дочь к груди, и в этом жесте было столько отчаянной, безнадёжной нежности, что у Дарваза перехватило дыхание. А спустя мгновение дом превратился в погребальный костёр.

Теперь Дарваз знал, что, глядя на пламя, всегда будет видеть глаза жены и дочери. Только теперь в них не будет нежности или даже страха. Будет один безотчётный голод, ведь единственное, что умеют мёртвые - это завидовать живым.

Именно поэтому он позволил вовлечь себя в эту авантюру. Глядя на Амбротова, несложно было догадаться, что и у того имелись свои секреты. Было видно, как он сторонится тьмы, как боится густого мрака вокруг. Чьи глаза следили за ним оттуда?

Дарваз содрогнулся от собственных мыслей: на мгновение ему показалось, что в темноте впереди действительно сверкнули чьи-то глаза.

- Куда мы все-таки идём, - не унимался Амбротов, - и где то безопасное место?

Голова отвечала ещё более расплывчато, чем раньше. Выходит, они окончательно сбились с пути. В этих катакомбах можно было блуждать до скончания жизни.

К счастью, шаткие мостики с огромными зубчатыми колёсами, перемалывающими нечистоты и всякий мусор, оказались позади и они ступили на твёрдую поверхность.

Дарваз уже заметил, как удивительным образом старая кладка стен сочетается с технологиями недавнего времени, с бетоном и проводами в стенах. Некоторые коридоры вели в никуда; иные заканчивались провалами, ведущими в другие тоннели, гораздо ниже. На ум приходило сразу несколько образов: гигантский муравейник и особые шахматы, в которых фигуры движутся не по плоскости из клеток, а в пространстве трех измерений. Как здесь вообще можно ориентироваться?

Они спустились по широкой крутой лестнице, соединяющий зал с зубчатыми колёсами с нижним уровнем и попали в другой тоннель, у́же и меньше предыдущего. Чем ниже они спускались, тем более затхлым и спёртым становился в воздух. В нём появились новые ароматы - незнакомые и тревожные, от которых щипало в носу и горчило на языке.

Оказавшись у подножия лестницы, они вошли в облако очень густого тумана, который за отсутствием ветра висел в воздухе практически неподвижно.

Сколько недель и даже месяцев он мог так висеть? Не выпадать на осклизлые плиты пола росой, не улетучиваясь вместе с первыми лучами солнца, ведь солнце сюда никогда не заглядывало…

Дарваз знал, что в коллекторах могут скапливаться опасные газы. Многие из них смертоносны насколько, что убивают за пару минут, другие способны повредить лёгкие так, что агония будет длиться часами. Многие из тех, кто жил на улице, никогда не возвращались из подземелий. Возможно, подумал он, это их кости они видели недавно. От этой мысли пробирал озноб.

Он прижал рукав к лицу, стараясь фильтровать тяжёлый, маслянистый воздух. Фонарь в руке Амбротова дрожал, выхватывая неясные образы из вязкой взвеси тумана, который казался слишком плотным для обычного испарения.

Они миновали очередной поворот. Стены внезапно раздвинулись, являя им величие былой эпохи, погребённое под толщей бетона. Это был «каменный мешок» - колоссальный купол, чьи своды терялись где-то в вышине, за пределами досягаемости слабого света. Прямо перед ними, рассекая пространство зала, тянулась величественная аркада - древний акведук. Его массивные опоры, сложенные из блоков охристого камня, уходили в темноту, словно ноги окаменевшего чудовища.

- Это часть старого города, - прошептал Амбротов, и его голос, многократно отражённый сводами, вернулся к нему надтреснутым эхом. - А я думал, всего этого уже не существует.

За акведуком открылась галерея. Здесь мёртвая тишина подземелий сменилась едва уловимым гулом - не то стоном ветра в вентиляционных шахтах, не то движением огромных масс воды где-то ещё глубже.

Стены галереи были испещрены странными наростами: ржавые трубы переплетались с остатками древней лепнины, а проложенные по стенам кабели ныряли в трещины между камнями, которые помнили эпоху до Разрушения.

Дарваз остановился. Впереди, там, где галерея сужалась, снова возникло это ощущение - липкий, пристальный взгляд в спину. Он резко обернулся, но увидел лишь Амбротова, чьё лицо в неверном свете казалось восковой маской.

- Слышите? - спросил Амбротов, вцепившись в плечо Дарваза. Его пальцы дрожали. - Как будто кто-то дышит.

Дарваз не ответил. Он смотрел не на колонны, а на пол, где в слое влажной слизи тянулась цепочка следов. Они не принадлежали ни дронам, ни людям. Это были борозды, оставленные чем-то тяжёлым и многоногим, что не шло, а волочилось по камням, выбирая самые густые тени.

Дарваз сделал осторожный шаг вперёд, вглубь акведука.

- Идём осторожно, - сказал он шёпотом.

Галерея тянулась бесконечно, поглощая их шаги, а за их спинами, в глубине «каменного мешка», что-то грузно спрыгнуло с арки акведука на мягкую, податливую почву подземелий.

Туман впереди шевельнулся, обретая плотность. Дарваз не успел даже крикнуть, когда из белёсой взвеси на них бросилось что-то длинное, влажно блестящее в свете фонаря.

Это была многоножка, но такая, какую могла породить лишь утроба этого города.

Ростом она едва превышала крупного пса, когда ползла, изгибая панцирное тело, но стоило ей приблизиться, как передняя часть её туловища взметнулась вверх. Она нависла над ними, вытянувшись во весь рост, - живой столб из хитина и шевелящихся конечностей.

- Назад! - рявкнул Дарваз, отталкивая оцепеневшего Амбротова.

Тварь издала сухой, трескучий звук, похожий на скрежет металла о камень. Десятки её ножек-крючьев заскребли по стенам акведука, и она обрушилась сверху, метя жвалами в шею Дарваза. Он едва успел увернуться, чувствуя, как мимо виска пронеслась волна.

Амбротов, охваченный первобытным ужасом, взмахнул фонарём как палицей. Луч света бешено заметался по сводам галереи.

Многоножка завизжала, хотя фонарь даже не коснулся твари.

Затычка мгновенно сообразил, в чем дело.

- Свети на неё! Тварь боится света! - крикнул он.

Многоножка была невероятно быстрой. Теперь она не атаковала в лоб, а перемещалась по кругу, используя стены и даже потолок, перескакивая с камня на бетонные балки. В один миг она оказалась за спиной Амбротова. Её сегментированное тело обвилось вокруг его ноги, и мужчина с криком рухнул на колени.

Дарваз прыгнул, стараясь растянуть голову твари. В последний момент многоножка в очередной раз изогнула сегментированное тело, закручиваясь вокруг голеней Амбротова, и Дарваз промахнулся.