Неожиданно ангел вскинул руки перед собой.

- Куда пошёл, - засмеялся кто-то ангельскими губами, причём на лице самого ангела по-прежнему не отражалось и тени эмоций, - У меня сюрпри-и-и-з…

Зеваки показывали на Дарваза и ангела пальцами, смеялись. Все это, по их мнению, было необычной, интересной потехой. ещё одной выходкой странноватого, но забавного старика.

Между тем Затычка продолжал пятиться, сопровождаемый жутким бормотанием ангела.

В какой-то момент он оступился и рухнул навзничь.

- Вот оно, - сказал ангел, - Сейчас.

Каким-то образом Дарваз понял, что произойдёт в следующую секунду. А может, просто сработал инстинкт самосохранения. В последний момент он прикрыл глаза рукой.

Ангел взорвался. С громким хлопком он разлетелся на части.

Дарваза с ног до головы окатило кровавым душем. Множество мелких и крупных частей тела разбросало на многие метры вокруг. Взрыв был такой силы, что одну ногу ангела забросило на крышу соседнего здания, а оторванная кисть на бешеной скорости влетела в проезжавший недалеко самоход.

Но больше всего было перьев. Крылья ангела разметало взрывом, будто пух из подушки. Всё ещё лёжа на земле, Дарваз поднял голову навстречу падающим с неба белым хлопьям.

Они медленно кружились и оседали в кровавые лужицы.

Все происходило в неестественной, глухой тишине, и Затычка вдруг понял, что взрывом ему заложило уши.

А белый пух с небес продолжал таять в лужах, пропитываясь красным, тяжелея, и утопая.

Это напомнило Дарвазу другой день, много лет назад.

В тот день он точно также лежал на земле, избитый и покалеченный, а сверху падали клочья белого пуха. Правда, на этот раз это и в самом деле были ошмётки разорванной подушки.

И слух в тот раз не подвёл Дарваза. Мысленно переживая все в очередной раз, он повернул голову, но вместо улицы и проезжающих мимо самоходов, увидел черный зев дома, полыхающий по стенам внутри огонь и тени, и тёмные фигуры, размашисто молотящие короткими палками по чему-то у своих ног.

Крики боли. И детские крики. И бешеный, яростный рёв пламени.

Никаких трудностей, совсем никаких, размышлял Амбротов, перекладывая пробирки из ёмкости с раствором, где они отмокали, на сухую салфетку. Совсем никаких!

Вслух при этом он сказал:

- У нас трудности.

Затем он отряхнул мокрые руки и принялся застёгивать манжеты рубашки: когда Амбротов работал, он всегда закатывал рукава к локтям.

- Трудности? - переспросил голос у него за спиной.

Амбротов обернулся и посмотрел на обладателя голоса: к специальному сосуду эллипсовидной формы было приделано переговорное устройство. Внутри сосуда в специальном растворе находилась человеческая голова. Раствор был мутным с характерным желтоватым оттенком, а волосы на макушке головы покачивались.

Всякий раз, когда Амбротов смотрел на это создание, его раздирали противоречивые чувства. С одной стороны вид отделённой от тела человеческой плоти пугал и настораживал, с другой - вид пушка на макушке был слишком забавным…

На первый взгляд голова была абсолютно, однозначно и бесповоротно мёртвой, как и все до единого органы и части тел, когда-либо погруженные в формалин и другие консервирующие жидкости. Проще говоря, эта голова была не живее бобов в сахарной заливке, однако каким-то образом она (вернее чудом сохранившейся мозг), всё ещё могла испускать телепатические сигналы, которые воспроизводились системой связи.

Когда Амбротов только начал учёбу, Голова уже была здесь. Он и по сей день помнил доносящиеся сквозь динамик язвительные замечания, проклятия и даже угрозы. Затем незаметно для обоих они стали коллегами - проклятия и угрозы теперь были не в ходу, а вот язвительных замечаний стало заметно больше.

Все меняется, все проходит, как сказал бы какой-нибудь древний философ. Что действительно осталось неизменным, так это то, что за все эти годы Амбротов так и не узнал имени головы. Не сказать, чтобы голова хоть когда-нибудь интересовалась его именем в ответ… Но вот сам Амбротов, раздираемый любопытством с первых дней знакомства, не оставлял попыток выведать у головы её настоящее имя. Кем при жизни был этот человек с венчиком развивающихся волос на макушке? Как его звали? Была ли у него семья, дети? И главное - действительно ли он имел право учить, наставлять и экзаменовать такого человека как сам Амбротов?

С годами этот интерес поубавился (главным образом потому, что Амбротов осознал тщетность своих попыток), но не исчез совсем. Голове этого знать было не обязательно - но Амбротов поклялся себе, что однажды выведает у коллеги не только его настоящее имя, но и детали биографии.

- Трудности? - вновь переспросила Голова.

Амбротов, который в тот момент стоял к сосуду спиной, буквально ощутил, как его собеседник горестно качает головой, хотя конечно же знал, что тот не способен даже подмигнуть ему.

Их лаборатория располагалась в здании с необычайно высокими потолками. На самом деле это был бывший лекционный зал, сейчас переделанный под нужды науки. За парой огромных стрельчатых окон в несколько человеческих ростов открывался вид на оживлённую часть города с её велоспинами и самоходами. Людские толпы плыли в потоке биомеханических изделий, не подозревая, что такие умы как Амбротов и, хм… Голова, годами трудились над усовершенствованием почти каждого из этих необычных устройств.

Да, несколько лет назад Амбротов решил называть безымянную голову… просто Головой. Так было проще, да и не сказать, чтобы учёный нуждался в том, чтобы отождествлять голову с живым человеком. Коим, конечно же, его безымянный коллега когда-то являлся.

Порой Голова выдавала сведения, которыми никак не могла обладать в силу того, что ни разу на памяти Амбротова не контактировала с миром снаружи. Кроме того, он никогда даже не выставлял сосуд к окну - консервирующая жидкость и её содержимое были чувствительны к яркому свету. Впрочем, это не мешало Голове быть в курсе новостей. Амбротов подозревал, что разум, заключённый в стеклянный сосуд, был слишком деятельным для того, чтобы прозябать в праздности, и работал постоянно, каждую минуту, в том числе переваривая услышанное в обрывках разговоров.

- Как поживает Рависса? - спросила голова.

- Я, кажется, уже просил не упоминать имя моей сестры, - ответил Амбротов, - Ума не приложу, откуда тебе может быть о ней известно.

- Известно, и многое. Знаешь, мог бы иногда делиться с коллегой.

Наверняка Голова имел в виду болезнь Рависсы. Вот уже несколько недель сестра Амбротова не вставала с постели. Доктора ломали голову - в чем причина внезапной слабости этой совсем ещё юной девушки, однако никто из них не мог сказать ничего вразумительного. Несколько дней тому Амбротов обмолвился об этом одному из коллег (не Голове). И вот теперь об этом знал мертвец в банке. Он что, подслушивал? Или, что ещё хуже, - следил? Как ни странно, не требовалось усилий, чтобы поверить и в первое, и во второе.

- Не ваше дело, - ответил Амбротов, проверяя пробирки на свет.

В одной из них остались капли воды, и он принялся протирать её салфеткой.

Монотонная работа доставляла молодому учёному удовольствие. Временами он даже завидовал тем, кто занимается однообразным, скучным трудом. По крайней мере, постоянно занятые руки дают отдых голове.

Подумав об этом, он мысленно одёрнул себя. Нет, не надо ему свободной головы, поскольку посторонние мысли будут только мешать сосредоточиться. Уж лучше полностью погрузиться в интеллектуальный труд!

Отогнав невесёлые мысли, он взял со стола лист бумаги и вставил его в рамку самописца. Внешне самописец напоминал проволочный куб, к верхней грани которого было приделано нечто очень сильно смахивающее на человеческую руку и с авторучкой в пальцах. От куба отходила пара металлических проводов, заканчивающихся присосками. Нужно было закрепить эти присоски на лбу - и самописец начинал воспринимать мысли человека, а «рука» в это время фиксировала их на бумаге. Конечно, то, что казалось рукой на первый взгляд, ею не являлось. По крайней мере, это была не настоящая человеческая рука, хотя изготовлена (а вернее, выращена) она была из того же самого материала, что и натуральная: из костей, плоти, кожи.