Спустя пару минут, кашляя и отплёвываясь, они оказались снаружи. Здесь уже начала собираться толпа, но все присутствующие были слишком увлечены зрелищем рушащихся перекрытий, чтоб обратить внимание на двоих покрытых пылью людей, выскочивших из дома в последний момент.

Отбежав на приличное расстояние, оба остановились перевести дух. Они стояли и смотрели на то, как сверху планируют клочки бумаги – всё, что осталось от библиотеки.

Атаковавший их ветрокрыл куда-то исчез. Если бы не разрушения, Дарваз усомнился бы, что вообще видел летательный аппарат. И тем не менее, происходящее не было ни страшным сном, ни видением. В какой-то момент Дарваз поднял руку и взял падающий с неба клочок бумаги. Это был титульный лист книги Амбротова «Архитектура нейро-перехода: механизмы трансплантации когнитивных матриц». Учёный рядом невесело усмехнулся.

- В конце концов мы живы, - сказал он, забрасывая рюкзак на плечо.

Ещё некоторое время они наблюдали как появляются самоходы различных служб. Прибыл и пожарный самоход, который остановился в дальнем конце улицы и замер, словно грозный зверь. Уже второй раз за день Дарваз видел это чудовище достаточно близко.

Последним к дому, рассекая толпу зевак, подкатил пассажирский самоход. Из него вышли трое. Они не были похожи на спасателей или медиков: одинаковые серые плащи, выверенные до механической точности движения, цепкие взгляды. Они не спешили входить в здание. Один из них замер, приложив руку к уху, словно прислушиваясь к радиоэфиру, а двое других начали медленный обход толпы.

- Уходим, - Амбротов резко развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.

- Куда теперь? - спросил Дарваз.

- Не имею ни малейшего понятия, - был ответ.

Побывать в цитадели костоправов всегда было мечтой Баха. С раннего детства Курсор притягивал его взгляд - сначала это был робкий интерес, затем, в подростковом возрасте, когда Энлиль нашёл себя в биоинженерии, простое любопытство переросло в одержимость.

Курсор не всегда принадлежал костоправам, и это только усиливало интерес. Впрочем, Энлиль не сразу узнал и это. Первоначально ему вообще ничего не было известно о кураторах, об эссенции крови и прочем. Теперь же, имея за плечами багаж знаний и десяток лет занятий биоинженерией, он смотрел на детскую страсть с иронией. Кто бы мог подумать, что те, кто в детстве представлялся ему благородными мистиками, направлявшими все свои усилия на благо человечества, на деле окажутся расчётливыми, жадными проходимцами, представителями закрытой касты.

Ему часто снился один и тот же сон: он стоит у подножия исполинских врат Курсора. Колючий ветер забивается под воротник. Величественные шпили цитадели, отливающие мертвенно-бледным блеском полированной кости, вонзаются в багровое небо, словно инъекционные иглы. В детстве они казались ему пальцами богов, тянущимися к звёздам. Теперь он видит в них лишь безупречно спроектированные вытяжки для испарений. Он поправляет ремень походной сумки, где в герметичном контейнере покоился его «пропуск» - результат трех лет незаконных экспериментов и сотен бессонных ночей. Бах знал: костоправы не терпят чужаков, но они боготворят аномалии. А то, что он нёс внутри свинцового тубуса, было самой прекрасной и опасной аномалией, которую когда-либо порождала пробирка.

Затем сон как будто прерывался. Следующее, что он видел - это путь по мрачному коридору, который бесконечно сужается, превращаясь в просвет артерии. Вместо звуков его шагов тишину разрывает шёпот: тысячи голосов сливаются в единый гул, зачитывая последовательности нуклеотидов, словно священные мантры…

Обычно в этот момент наступало пробуждение. Бах вскакивал в холодном поту и ещё некоторое время слышал заунывный мотив песнопения. Некоторое время он даже пытался что-то записывать, делал рисунки, однако художник он был посредственный, а слова молитвы (или мантры, смотря как посмотреть), быстро улетучивались у него из головы… Чтобы следующей ночью вернуться. Вообще поразительно, что один и тот же сон может повторяться по нескольку раз. А сон Энлиля Баха повторялся не один десяток раз и при этом каждое новое сновидение было как две капли воды похоже на предыдущее.

Наверняка психолог сказал бы, что Энлиль сам создал свой сон. Нарисовал в собственном воображении Курсор (который на самом деле выглядел совсем не так), добавил зданию и окружающим его предметам детали, которые скорее подошли бы биоинженерному механизму.

Возможно, разум Баха действительно выбрасывал коленца. Возможно, сны были следствием перенапряжения или нервной болезни или… Да чего угодно.

Однако кошмар, с которым он столкнулся в Курсоре, был реальным.

После комнаты с зеркалом, за которым сидел его двойник, Бах оказался в хитросплетении коридоров. Ему связали руки за спиной и приказали молчать. Все то время, пока они шли, каптор с хлыстом пристально наблюдал за Энлилем так, словно хотел подловить на провокации.

Сам Бах все ещё чувствовал себя неважно. Однако то, что он сделал с каптором, заставляло инженера улыбаться. Сам каптор не выглядел весёлым, он только недавно закончил зажимать нос, из которого последние пятнадцать минут без остановки хлестала кровь.

Кроме них двоих был ещё двойник Баха. Этот шёл впереди. Почти неотличимая копия самого Энлиля. Интересно, смогла бы их различить, к примеру, Давлина?

Бах покачал головой.

Вряд ли он сам бы отличил себя от… этого существа.

На мгновение ему стало интересно: а что, если взять нож и вскрыть это «нечто» от подбородка до пупка? Вряд ли он увидит внутренние органы. У такого двойника нет смысла создавать органы. Наверное, это будет как разрезать кусок пластилина: просто однородная масса, из которой вылеплено это. Или он внутри полый? Но есть ли у него, к примеру, мозг? Или примитивная кровеносная система? Как например, у червей.

На некоторое время эти мысли помогли Баху отвлечься от происходящего, забыть, где он находится.

Так в последние годы и случалось. Вместо погружения в проблему он уходил в исследования. Выбирал задачу посложнее и погружался в неё с головой. Даже Давлина говорила, что он уходит от реальности. Что ж, сейчас это было не таким уж плохим выбором.

Один коридор сменялся другим. Именно таким Энлиль и представлял Курсор в детстве - лабиринтом ходов, путаницей коридоров и дверей. В самых жутких своих снах он видел Курсор в виде клубка червей или перепутанных внутренностей, которые сначала вынули из тела, а затем в беспорядке засунули обратно.

Наконец они оказались перед невзрачной дверью, и каптор толкнул его внутрь.

Это было точно такое же помещение, как и то, из которого они вышли недавно. Здесь даже имелись точно такой же стол с парой стульев и зеркало во всю стену шириной.

К удивлению Баха, каптор остался снаружи.

Уж не он ли собирался следить за происходящим через зеркало, которое, как знал Энлиль, было прозрачным с той стороны?

Его двойник, которого Бах мысленно окрестил «гомункулом» снял с его рук путы.

- Садись.

Даже голос смогли подделать.

Бах опустился на жёсткий стул.

- Эта беседа ведётся от лица Курсора, - сказал Гомункул.

От лица кого? Вы, ребята, совсем с ума сошли, хотел закричать Бах, но вместо этого просто кивнул.

Надо быть умнее.

Все же перед ним сидел он сам - его точная копия, и наверняка не только внешне. Поэтому, зная собственные сильные и слабые стороны, он мог попробовать переиграть костоправов.

В этот момент ему почему-то не пришло в голову, что раз перед ним его точная копия, то и костоправы будут осведомлены о всех его недостатках, преимуществах, скрытых желаниях и невысказанных мыслях.

Двойник закинул ногу на ногу - точь-в-точь как это делал сам Энлиль, когда готовился к долгому спору. Этот жест, такой родной и домашний, здесь, в этих стенах, выглядел кощунством.