Некоторое время он стоял, щурясь и разглядывая световые мешки, подвешенные на высоте, вдесятеро превышающей человеческий рост. Интересно, если бы он мог дотянуться до них, что бы он почувствовал? Болезненное жжение, будто прикладываешь ладонь к раскалённой сковороде? Или мягкое тепло, какое ощущаешь, касаясь человеческой кожи?

Самоходы и другие биомехи часто бывали обтянуты её подобием, но Люциус никогда не прикасался к ним голой рукой - всегда в перчатках. Может, стоило снять одну прямо сейчас и протянуть к источнику света?

С противоположной стороны улицы старик Нуклет с недоумением наблюдал за странными манипуляциями ликвидатора. Вот тот приложил пальцы к глазам, а затем вытянул руку к светящимся резервуарам, будто измерял расстояние от кончика собственного носа до потолка. Это выглядело настолько дико, что в первые секунды Нуклет растерялся: то ли окликнуть Стробеля, то ли просто подойти. Его недавний подопечный сейчас казался ещё более беззащитным, чем в день, когда старик нашёл его без сознания на Кровавом болоте и отнёс в свою хижину.

Нуклет не знал, что именно продавалось в лавке Хейза. Вероятно, какая-то одежда, раз уж Стробель сменил привычные чёрные перчатки на красные. Это озадачивало: старик хоть и жил на отшибе, но, хоть убей, не помнил, чтобы на Рынке Шёпотов торговали платьем. И тем не менее ликвидатор теперь щеголял в обновке алого цвета…

Постойте-ка...

***

Стробель опустил руку. Всё равно это было бесполезно. Что-то тёплое и вязкое покрывало его ладони до самых запястий, но он не обращал внимания: мало ли что это могло быть.

Какой-то бродяга через дорогу смотрел на него во все глаза. Стробель вяло подумал, что лицо незнакомца ему смутно знакомо, но мысль тут же растворилась. Всё, что он видел, слышал и осязал, просеивалось сквозь сознание, как песок через крупное сито, не задерживаясь и не оставляя следа. Какая разница, как выглядит и чем пахнет этот мир, когда над головой струится такой прекрасный свет?

- Эй! - донеслось до него. - Господин ликвидатор!

Стробель не отозвался. Словно лунатик, он развернулся и побрёл прочь от палатки Хейза. Прохожие неохотно уступали ему дорогу.

- Господин! - закричал Нуклет догоняющим эхом, но Стробель уже затерялся в толпе.

Старик ещё немного потоптался на месте, собираясь с духом, пока его не окликнул прохожий с бугристым лицом. Кожа незнакомца была исполосована шрамами - явные следы неудачных хирургических вмешательств. Вид этого изувеченного лица напугал Нуклета. Он не просто поспешил убраться с дороги, как требовал шрамированный, но и юркнул в палатку, которую только что покинул Стробель.

Внутри никого не было. Ни посетителей, ни самого хозяина. На прилавке одиноко стоял саквояж - тот самый, за которым Нуклету пришлось возвращаться на болота. Было непохоже, что Стробель забыл вещь случайно; скорее, бросил намеренно.

Нуклет подошёл ближе, оглядывая стол, на котором лежали части разобранного биомеха: лоскуты сырой кожи и пропитанные тёмной жижей тряпки. Старик заглянул за прилавок, и то, что открылось его глазам, заставило его покачнуться.

Потеряв равновесие, он рухнул навзничь, словно пьяный, и бешено засучил пятками по полу, пытаясь отползти как можно дальше. Но подошвы лишь беспомощно скользили по чему-то вязкому, маслянистому и невыносимо дурно пахнущему.

Парадокс, но лишь после смерти Энлиль Бах почувствовал себя по-настоящему живым.

Падение в бассейн разделило всё на «до» и «после». Это событие оборвало его прежнюю жизнь, но земное существование не прекратилось. Внешне и даже внутренне он оставался собой. Ирония заключалась в том, что теперь он стал не только собой.

К счастью, голоса, звучавшие в черепной коробке на разные лады в первые минуты, постепенно сошли на нет - будто там, внутри, осознали тщетность попыток вернуться в реальный мир. Что ни говори, а их обладатели давно сгнили. От них остались лишь обрывки воспоминаний и крупицы личностей, похожие на осколки разбитого зеркала. Множества зеркал. Точно таких же, какими был усыпан пол чаши (выбравшись из бассейна, Энлиль несколько десятков метров прополз по этому крошеву).

Теперь голоса поутихли, но это не значило, что Бах перестал их слышать.

Громче и отчётливее всех звучал голос его возлюбленной. Энлиль не знал, сколько именно от настоящей Давлины оставалось в том пластилиновом монстре. Возможно, костоправы использовали её волосы и ногти для биологического слепка. Возможно, пошли по старинке и извлекли память прямо из крови.

Рухнув в бассейн вслед за ним, гомункул необъяснимым образом растворился: на его искусственную плоть эссенция чужой памяти подействовала разрушительней всего, выжегши без остатка.

Теперь Давлина взывала к нему из глубин разума, превратившись в ангела мщения. И сам Бах стал им.

Это перерождение подчёркивало кроваво-красное сияние, которое Энлиль теперь источал. Во все стороны от него расходились лучи, чьё яростное излучение сжигало всё на своём пути. Любой, кто имел несчастье оказаться в зоне этого свечения, в мгновение ока лишался глаз, затем кожи, а после - и самой жизни.

Всего Энлиль успел уничтожить пятерых, включая троих капторов в тяжёлой броне, прежде чем судьба преподнесла ему второй - и, пожалуй, самый значительный подарок на сегодня.

***

Довольный тем, как прошёл его день, старшина капторов - или «костюм», «азиат», как про себя окрестил его ангельский мальчик, - свернул в соседний коридор Курсора. Бесполезную теперь банку с аналектом он оставил техникам - пусть разбираются. Самому же старшине не терпелось навестить Энлиля Баха и гомункула.

При этой мысли он улыбнулся. Предыдущий узник, с которым ему довелось иметь дело, не продержался против собственного двойника и нескольких минут. Вышел, так сказать, сам против себя. А ведь этот Бах на вид казался куда более хилым.

Как жаль, что пришлось тащиться в эту занюханную резервацию. Ангелы его не интересовали, как и парочка воришек, укравших аналект. А вот сам модуль… Это было что-то новое. Необычное. Старшина даже пожалел, что пришлось вот так просто отдать его костоправам. Возможно, позже стоит заглянуть к техникам и расспросить о находке подробнее…

Однако ни этого визита, ни какого-либо «позже» в его жизни уже не случилось.

Он повернул за очередной угол и столкнулся с Энлилем Бахом.

Первое, что бросилось глаза, а вернее - в ноздри, - запах горелого мяса.

Секунду-другую старшина не мог понять, откуда в строгих коридорах Курсора взялась эта вонь, свойственная разве что дешёвой забегаловке с подгоревшей стряпнёй. А затем он увидел его.

По воздуху к нему плыл сгусток сверкающей энергии, очертаниями напоминающий человека с раскинутыми в стороны руками. От него исходил нестерпимый жар, от которого стены Курсора покрывались трещинами и чернели, а сам воздух вокруг дрожал и сквозь этот треск были слышны голоса. Десятки голосов, вещающих на разные лады. Одни шептали, другие убеждали, третьи рыдали, четвертые кричали. И так до бесконечности. Словно в одно мгновение весь Курсор рухнул на дно ада, где страдали души грешников.

Позади плывущей фигуры можно было увидеть груды тряпья.

Нет, не тряпья, подумал старшина - в этих комках дымящейся ткани угадывались очертания брони.

Одновременно с мгновенно подступившим к горлу приступом тошноты он осознал, что запах подгоревшей пищи - это вонь обугленной плоти.

Фигура плыла прямо к нему. В этот момент в его голове возникло абсурдное сравнение: в детстве они ставили представления кукольного театра, где из декораций были только коробки от обуви и старые тряпки. Единственным «спецэффектом» было движение картонных облаков, которые мальчик помладше тянул на леске. Удивительным образом это приспособление добавляло фальшивости всему происходящему. Точно так же неестественно выглядело сейчас движение сияющей фигуры: по ровной плоскости, как будто она была марионеткой, которую тянули за невидимые нити.