Стробель взялся за край материи, покрывавшей что-то объёмное в центре помещения, и потянул. Отдышавшись минуту, он продолжал своё занятие. Почему-то вся процедура живо напоминала ему торжественное снятие покровов с монументов и одновременно - сдирание кожи.

Внезапно что-то привлекло его внимание. Продолжая тянуть, Люциус бросил взгляд вверх. Как раз в этот момент один из шлангов неожиданно сорвался и едва не хлестнул его по лицу. Стробель успел отклониться, и его лишь обдало волной смрада - неизвестно, что текло внутри шланга много лет назад, но смердело оно здорово.

Это небольшое происшествие на некоторое время замедлило его. Стробель огляделся, опасаясь новых сюрпризов, но, судя по всему, таковых не предвиделось.

Любой другой на его месте подумал бы, что произошедшее неслучайно, что оно является неким предостережением и возможно, отступил бы, - но не Люциус Стробель. Тем он и отличался от большинства своих коллег. Вопреки тому, что все они регулярно имели дело со смертью, лишь немногие (включая его самого), проработали в этой сфере больше пары лет. Люциус знал тех, кого преследовали кошмары, тех, кто испытывал терзания совести или, будучи единожды напуган до полусмерти, навсегда оставлял плащ и саквояж ликвидатора.

Неизвестно, через сколько рук прошёл его саквояж. Сумка уже досталась Люциусу с оторванными застёжками и глубокими царапинами, как будто кто-то задумал навсегда порвать с профессией, но начать решил с саквояжа. Стробель не стал ничего ремонтировать, а сохранил все как есть - в качестве напоминания о прошлом владельце. Кем тот был, он так и не узнал.

Зато он работал уже достаточно давно, чтобы наслушаться историй о том, откуда появилась его профессия. Оказывается, лет двести-триста назад в ходу было ремесло практиков. Они собирали кровь для кураторов, чтобы те превратили её в эссенцию памяти. И поныне склянки с эссенцией - миллионы склянок, - пылились в здании под названием Курсор. Время кураторов и практиков давно прошло, первых сменили костоправы с их биомеханизмами, а вторых - такие люди, как Стробель, но мода на длинные плащи и кожаные саквояжи осталась. Что именно это было - дань традиции или странная преемственность, никто не знал.

Наконец Люциусу удалось скинуть тяжёлую материю, и перед ним предстал экипаж.

Дела обстояли хуже, чем он думал.

Экипаж в буквальном смысле погибал. Он пока ещё сохранял все основные функции и наверняка мог передвигаться, но в остальном это был почти труп. Медленно гниющий изнутри, он и снаружи производил впечатление глубокого старца.

Люциус попытался вспомнить самые старые биомехи, что ему пришлось видеть. Среди них были и буквально древние, столетние механизмы, и даже парочка из «первых», экспериментальных. Однако все они к тому времени давно находились на консервации или пребывали в глубокой заморозке, став объектами изучения. Это были музейные экспонаты, за которыми тщательно ухаживали, стерегли и даже охраняли. Этот же экипаж знавал свои лучшие дни слишком давно.

Люциус рассматривал рассыпающиеся сочленения, высохшую кожу, пожелтевшие хрящи. У самохода частично сохранялось зрение. Стробель видел, как больше затянутые плёнкой глаза слегка двинулись в сторону, когда он стянул покров. Ноги экипажа - некогда сильные и гибкие, теперь на треть вросли в землю. Опутывавшие их мышцы казались засохшими веточками какого-то древа-паразита, тянущимися вверх по стволу захваченного им растения. Обходя экипаж кругом, Люциус отметил необычную форму, подобных которой он ещё не встречал. Видимо, биомеханизм и в самом деле был редким, выращенным на заказ.

Как сказали стражи у входа? Хозяин выиграл на нем не одну гонку? Значит, это был настоящий, гоночный экипаж?

Ралли как развлечение было не слишком популярно в Ахероне, поскольку самоходы, предназначенные для гонок, стоили дорого. Почти все они выращивались в единственном экземпляре.

Впрочем, подумал Стробель, хозяин настолько шикарного поместья вполне мог позволить себе несколько подобных экипажей. Возможно, где-то неподалёку есть другой каретный сарай, и в нем совсем другой экипаж. Не старый и больной, как этот, а вполне на ходу… Впрочем, все это были лишь фантазии... Стробель хорошо знал, что экипаж в поместье один - тот, что ему поручили в качестве сегодняшнего «задания».

Он стал обходить повозку. Нейросеть экипажа явно была повреждена. Черные узлы нервов перекрутились, набухли и во многих местах вылезли наружу. Серая пепельная кожа не могла сдержать сетку черных узлов, в результате превратившись в россыпь клякс и тонких черт, которые сливалась в некий невообразимый рисунок. Вдобавок Люциус рассмотрел пятна плесени и островки мха… Да что там, сквозь наиболее нежные части повозки - там, где биоинженеры не могли обойтись простыми выращенными костью и кожей, а использовали настоящие мышцы и сухожилия, - прямо сквозь плоть проросли стебли каких-то растений. Были их семена принесены ветром и прижились в живых тканях и проросли из пола сарая, было не так важно. Сам по себе факт, что экипаж оказался запущен до своего нынешнего состояния, красноречиво говорил о его хозяине.

Люциус поставил свой саквояж на грязный стол у стены. Откинул застёжки и раздвинул створки в обрамлении давно позеленевшей меди. Когда-то она наверняка сверкала, и в распахнутом виде саквояж напоминал рот рыбы, тянущейся к поверхности воды за хлебными крошками.

Для кого-то саквояж Люциуса был обычной медицинской сумкой. Но для самого Стробеля это был целый мир со своими законами и опасностями. Он мог бы с закрытыми глазами перечислить все пузырьки с их содержимым; мог бы по одному прикосновению определить размер иглы или назвать каждый из двадцати трех ножей - больших и малых - пригодных как для рубки хрящей и позвонков, так и для того, чтобы делать мельчайшие операции. Возможно, другой на его месте гордился бы этими знаниями. Но не Люциус. Кому как ни ему было известно, что настоящее мастерство - не в том, чтобы знать, как называется тот или иной нож, а в умении использовать инструмент по назначению.

Запустив руку в саквояж, Стробель выбрал пузырёк с пузырящейся жидкостью. Затем оттуда же извлёк шприц. Он по-прежнему ощущал, как экипаж наблюдает за ним. Последнее его нисколько не смущало. Однако обернувшись, он обнаружил позади не только самоход.

Позади Стробеля стоял крохотный старичок, который почему-то показался ему смутно знакомым. Наверняка это был здешний хозяин. В голове Люциуса промелькнули вопросы: зачем он явился? Как не допустить истерики? И последний: как выпроводить его прочь? Однако для ответов не нашлось времени: старик с неожиданной прытью воздел в воздух руку с чем-то продолговатым и обрушил предмет Стробелю на голову.

Дарваз проснулся с ужасной головной болью.

Разве он вчера пил? Разве у него есть деньги на то, чтобы купить алкоголь?

Скорее всего кто-то просто огрел его по голове и оставил валяться в грязи на мостовой.

Но такой вариант тоже не подходил, поскольку Затычка ощущал боль не в какой-то конкретной точке, а сразу во всей голове. Да что там голова - боль растекалась ниже и постепенно охватывала все его тело.

Кроме этого, Дарваз ощущал ещё кое-что: чьё-то зловонное дыхание на своём лице, а ещё мягкую влажную тряпку, которой кто-то охаживал его горящие щеки. Все это сопровождалось чавкающими звуками и непрекращающимся кряхтением.

Наконец он рискнул разлепить один глаз… И почти сразу был ослеплён. Ему в лицо ударил яркий солнечный свет. Однако в этот краткий миг Дарваз успел рассмотреть огромное волосатое нечто прямо перед собой. Это и был источник зловония, чавкающих звуков и, что самое противное, - липкой влаги на его лице.

Бродячий пёс слизывал остатки ангельской крови у него со щеки и со лба.

- А ну пошёл прочь!

Философ с отвращением оттолкнул пса, который тут же поспешил убраться подальше. Видимо, глупая псина считала его мёртвым и рассчитывала на поживу.