- Ты имел дело с некой… конструкцией, - произнёс Гомункул, и в его голосе не было вопроса. - Это была некая технология, пока экспериментальная. Прототип украли здесь, в Курсоре некоторое время назад.

Бах пожал плечами.

- Через наши… мои руки проходят тысячи устройств и компонентов. Я просто не могу требовать документы на каждый.

Наверняка от внимания Гомункула не ускользнуло, как Бах оговорился. Впрочем, Давлина была мертва и не было никакой разницы что капторы подумают о её роли в их маленьком предприятии.

Гомункул задумчиво покивал как будто его посетили те же самые мысли. В этот момент настоящий Бах покосился на зеркало: можно ли было рассмотреть за ним хоть что-то, однако увидел лишь себя и своего двойника, сидящего напротив.

Зрелище было жутковатым. В этот момент Гомункул тоже повернул голову к зеркалу. Два абсолютно одинаковых Энлиля Баха воззрились на двух таких же. Можно было подумать, что в соседней комнате за стеклом сидят точно такие же двойники Энлиля Баха.

И все же некоторые отличия биоинженер успел заметить. Да, в самоходе капторы точно скопировали его внешность, одежду, причёску… Но с момента поездки прошло не меньше часа. Бах дрался с каптором и тот здорово его потрепал. Теперь на коже Энлиля - настоящего Энлиля Баха, - красовались свежие ссадины, несколько царапин и огромная гематома на шее, там, где его душил хлыст каптора. Всего этого у двойника не было.

Вот чего ни капторы ни их хозяева костоправы не могли предусмотреть - крошечных изменений. Два близнеца появляются на свет абсолютно одинаковыми, но буквально с первой минуты проявляются первые, пока малозаметные отличия.

Думая об этом, Энлиль внезапно понял, что одежда на его двойнике тоже, должно быть, создана из той же самой «желейной массы», а значит, ничем не отличается от искусственной «плоти», из которой был сделан Гомункул.

Думая об этом, Бах почувствовал, как его страх испаряется. Капторы больше не казались жуткими и всемогущими, а его двойник не был исчадием ада, посланным ему, Баху, в наказание.

Видимо, подобные мысли отразились у него на лице, поскольку Гомункул неожиданно расплылся в улыбке. Улыбка у него была не такой, как у самого Баха - а гораздо более отвратительной. Словно под кожей у двойника были иные мышцы, которые и работали иначе.

- Так вам ничего не известно? О вышеупомянутом предмете.

- Говорю же: через меня проходит множество… предметов.

Бах специально сделал ударение на последнем слове. Предметы! Как фальшиво это звучало. Нелегальные биомеханики торговали органами, иногда частями тел, нейронными посевами и иными, куда менее приятными вещами. Технологии стоили дорого, а вот бракованные ткани или отмирающую кожу отдавали за бесценок. Кое-чем из этого латали старые самоходы, кое-что тратили на восстановление мелких механизмов вроде нерабочих архивариусов или их более миниатюрных копий.

- Скупаете за бесценок компоненты, роетесь в хламе будто черви в разлагающемся трупе. Нам прекрасно известно, что не все, что должно быть утилизировано, отправляется в печи. Часть попадает на улицу.

Гомункул хмыкнул.

- Высшая каста закрывает на это глаза.

Он не сказал «костоправы». Почему-то среди биомехаников из «высшей касты» слово «костоправы» считалось оскорбительным.

- Собирая мусор со стола богов, дорогой мой друг, можно случайно натолкнуться на жемчужину.

- Вот уже не знал, что у безмозглой копии есть склонность к поэзии.

Гомункул вновь улыбнулся, и Бах невольно отметил, какие белые у него зубы. Ещё одно различие, которое костоправы не смогли предусмотреть. У самого Баха, благодаря постоянному употреблению кофе, зубы были далеко не в идеальном состоянии.

Да уж, никогда бы не подумал, что буду завидовать собственной копии, с горечью подумал он.

Двойник подался вперёд. Его движения были плавными, лишёнными микро-дрожи живых мышц. Энлиль невольно вжался в спинку стула.

- Повторяю ещё раз. Модуль. Нечто, похожее на биотический чип. Необычный разъем, капилляры контактов переливаются...

- Опять поэзия.

- Для меня это не просто работа.

- А что же тогда? Призвание? Ты хоть осознаешь, что ты - это не я? Сколько они считали с моих ладоней? Сунули мне в руки этот комок протоплазмы, который теперь сидит передо мной и рассуждает с важным видом. Думаете, вы меня знаете? Думаете, несколько капель пота, волос и частица кожи, которые вы укради чтобы создать ЭТО, способны сказать о чем-то?

Гомункул медленно поднял руку, коснулся своего лица. Его пальцы погрузились в щеку, как в густой гель, не оставив ни следа, ни крови.

Энлиль хотел вскочить, ударить эту тварь, но его ноги внезапно стали тяжёлыми и податливыми, словно разогретый воск.

- Видишь, - прошептал Гомункул его собственным голосом. - Это тоже плоть. Так ответь мне: плоть слаба?

- Плоть не слаба, - наконец выдавил Бах, чувствуя, как онемение поднимается от лодыжек к бёдрам. - Плоть честна. Она болит и гниёт, она помнит каждый шрам. А ты... слепок. Биологическое эхо.

Гомункул не ответил. Он продолжал давить пальцами на собственную щеку, и Бах заметил, что субстанция под «кожей» двойника начала менять цвет. Проступило нечто серое, пористое, напоминающее скорее пемзу, чем органику.

Вдоволь насладившись ужасом Баха, двойник извлёк пальцы из щеки, и рана мгновенно затянулась. Ни крови, ни шрама. Словно слепили два куска пластилина.

В это время за спиной Баха дверь едва слышно щёлкнула, а затем раздалась чья-то лёгкая поступь.

- Здравствуй, Энлиль, - произнёс за его спиной до боли знакомый голос.

Это был голос Давлины.

Две недели назад. Окраина Ахерона.

Есть места, откуда невозможно сбежать: собственный разум, собственное тело, прошлое и тишина, которая наступает, когда ты наконец перестаёшь спорить с самим собой.

Для Люциуса эта «тишина» настала тогда, когда он понял, что погоня осталась где-то позади. Ему, разумеется, было известно, что любого можно найти, даже в таком городе как Ахерон, однако все ещё оставалась надежда, что эта погоня - не всерьёз. Что всего лишь охранники поместья решили припугнуть его, изобразить этаких охотников.

Стробель пока не решил, что ему делать дальше. Он не собирался идти к костоправам и обо всем им докладывать (возможно, это стоило сделать позже в виде официального отчёта), но и оставить все как есть, не мог. Модуль, похищенный им из самохода, только усложнял дело. И зачем он вообще взял ту вещь? Холодный и расчётливый Стробель не отличался импульсивностью, а здесь повёл себя как неопытный воришка. Если станет известно, что он забрал нечто из биомеханизма, предназначенного на утилизацию, ему придётся несладко.

Вот и получалось, что реши он пойти к костоправам, это могло обернуться против него. В конце концов, кем был тот старик? Спятившим аристократом, слишком привязанным к своему транспорту. Его охрана, будь они хоть трижды сообщниками - люди подневольные. Даже если каким-то образом они участвовали в преступлениях старика, то теперь, после его смерти, легко уничтожат все доказательства.

Стробель решил идти в Курсор, чтобы посмотреть архив заявок по поместью. Почему-то он был уверен, что его отправили туда далеко не первым. Как это получилось? Мог ли вообще какой-либо ликвидатор просто исчезнуть? Пропасть на задании, выполняя работу? И если подобные случаи бывали, то почему никто не обратил на них внимания?

Люциус поправил воротник плаща, чувствуя, как тяжёлый, неестественно холодный воздух забирается под ткань. Внезапно пришло понимание, что ему некуда идти. Дома наверняка слежка за ним возобновится… Украденная вещь казалась инородным телом, занозой в самой ткани его привычного мира.

Ведущие к Курсору улицы сужались, зажимая прохожих в тиски из ржавого железа и потеющего бетона.