Дарваз с Малкионом кивнули, будто с самого начала подозревали что-то подобное.

Исихос понял - он никогда не встречал живого лунатика, того, кто ходил бы во сне, но, наслушавшись рассказов о подобном, замирал от ужаса при одной мысли, что проснётся однажды в одном нижнем белье где-нибудь на задворках резервации.

Впрочем, сейчас все ночные страхи отошли на второй план. Настолько, что Исихос не заметил, как вокруг сумерки сгустились, а в воздухе волнами стал разливаться холодок. И если уж к холоду и ночным вылазкам (всё с тем же злосчастным ведром из дома, к ручью и обратно!) он привык, то звуки, раздававшиеся сейчас за его спиной, были чем-то новеньким. Словно несколько голосов переговаривались между собой шёпотом и при этом очень быстро. Однако стоило Исихосу отвлечься от глазка и повернуться, «голоса» тут же исчезли.

Минуту он прислушивался - ничего.

Затем просто пожал плечами - наверняка показалось. В последние часы столько всего произошло, что для того, чтобы только осмыслить всё это, понадобятся дни или даже недели.

Он вновь подумал о некролюдах, и его пробрал озноб. Смерть Нирхи сделала само это явление не страшилкой, которой он считал его раньше, а чем-то личным, чем-то, что трогало и беспокоило до глубины души. Теперь Исихос не бежал в ужасе от уродств болезни, как делал это, будучи ребёнком, а сопереживал всем тем несчастным, кого эта болезнь затронула. Что-то изменилось в нём со смертью Нирхи. Что-то сломалось и никак не могло вернуться в норму. Как будто он и сам состоял из шестерёнок и подшипников, один из которых пришёл в негодность. А может, именно так и выглядело взросление?

Однако сейчас, невзирая на то, что его отношение к некролюдам и ангелам, которых постигла болезнь, изменилось - от детского ужаса и неприязни к пониманию, сочувствию и даже желанию помочь (это была одна из причин, по которой он твёрдо вознамерился стать врачевателем) - даже невзирая на всё это, на какой-то короткий промежуток времени страх вернулся.

Это был тот ужас, который способен не просто потрясти или вогнать в ступор; этот ужас имел свойство сам себя создавать, развивать. Он повернул голову, вглядываясь в сумрак, но не обнаружил там прежних теней - лишь смутные, размытые пятна драных шатров, беспорядочно теснившихся вдоль протоптанных в грязи дорожек. Удивительно, но в ночи резервация выглядела ещё более убогой и покинутой, чем днём. Будто день сдирал с неё лишь верхний слой грязи, а ночь обнажала самую суть запустения.

Исихос поёжился. Даже воздух казался гуще, плотнее - точно тьма обретала плоть, ложилась на плечи невидимым грузом. Мальчик инстинктивно сжался, стараясь занять как можно меньше места в этом царстве теней, словно каждая лишняя пядь пространства могла привлечь внимание дремлющего внутри мрака зверя.

Несколько мгновений он переводил дыхание, отрешившись от всего вокруг, но затем голоса в шатре вновь заставили его вернуться к реальности.

***

Амбротов действительно не знал, каким образом он использовал модуль. Ощущение было такое, будто мысль поместить его в банку с экспонатом принадлежала не ему, а кому-то другому, кто действовал его руками. В последнее время из его жизни целыми кусками выпадали дни. Поначалу речь шла о минутах или даже часах. Молодой учёный внезапно приходил в себя у умывальника, и в руке его при этом оказывался продолговатый сосуд с водой - не горячей и не холодной, а идеальной, точно кем-то тщательно выверенной температуры. Хоть убей, Амбротов не мог вспомнить не только как подходил к умывальнику и крутил вентили, но и того, что всему этому предшествовало.

Однажды из его памяти выпал целый день. Тогда Голова сообщила ему, что Амбротов просто свалился без памяти на диване в одной из задних комнат лаборатории.

Ох, если бы он знал!

Всё, что он сделал, превратив безжизненный, по сути, экспонат в «говорящего коллегу», начисто вылетело из его памяти. Единственное, что он помнил до сих пор, - это то, что его сестра тяжело больна и буквально на грани смерти, что у них с «коллегой» есть некое совместное исследование, смысла и конечной цели которого он озвучить не мог, а ещё - что ему во что бы то ни стало нужно разгадать тайну аналекта. Ведь аналекты - это технология, граничащая с волшебством. С волшебством, способным ухватить ускользающую нить человеческого сознания и не дать ей оборваться. Не оживить мёртвую плоть, как это делали костоправы, пересобирая кости и ткани, а сохранить, законсервировать сам разум. Это могло бы помочь продержать Рависсу в живых столько, сколько будет нужно.

Тем временем сознание, до сих пор находившееся внутри модуля, всё больше постигало наш мир. Словно выпущенный из бутылки джинн, которым аналект, по сути, и являлся.

***

- Теперь всё становится на свои места, верно? - провозгласил пустой сосуд. «Головой» теперь его было сложно назвать.

В это время Малкион отыскал где-то чистую тряпицу, подошёл к голове, которая так и лежала у их ног, и завернул её в ткань. Прижав ношу к груди, он осторожно перенёс её на медицинский стол.

Исихос, который наблюдал за всем этим, удивлён не был: все то время, что он наблюдал за работой деда, престарелый врачеватель демонстрировал необыкновенное уважение не только к пациентам и их недугам, но и к тому, что можно было назвать останками - всем этим отсечённым и удалённым частям плоти, извлечённым из опухолей шестерням и прочему. Видимым подтверждением тому был своеобразный «музей», устроенный Малкионом в шатре, и не только. Мальчик уважал за это своего деда, однако ему совсем не хотелось бы, чтобы голова заняла место на одной из полок - где-нибудь между пригоршней шестерней и мотком ржавой проволоки.

Исихос усилием воли отбросил странноватый и ужасный образ и вновь вернулся к своему глазку. Похоже, происходящее были развязкой какой-то очень старой драмы.

Он так и не смог до конца уловить всей сути, но из того, что ему довелось понять и сложить воедино, вытекало следующее.

Эти трое (Голову он мысленно причислял к компании), познакомились не так давно. Амбротов - молодой учёный, видимо действительно страдал от провалов в памяти, вызванных бессонницей. Его можно было понять - сестра учёного болела, и кажется, находилась на пороге смерти. Чтобы спасти хотя бы её образ, Амбротов начал поиски «аналекта» - некоего устройства, способного сохранять человеческую личность. В период одного из своих «забвений» этот, без сомнения, талантливый учёный сконструировал нечто, что называл про себя «Головой» - отделённую от тела человеческую голову в медицинской банке. К этой банке он приделал переговорное устройство, но самое важное - каким-то образом он сконструировал также устройство, которое «считало» аналект, попутно вернув к жизни хранившуюся на модуле личность.

Кто на самом деле это был, пока оставалось загадкой. Когда Амбротов вновь пришёл в себя, он ничего не помнил, а Голова в банке - Аналект - убедила его в том, что они давние коллеги. Это подействовало на Амбротова, ведь его сознание то погружалось в сумерки, то выплывало из них, но и в минуты «пробуждения» мозг учёного был занят лишь исследованиями.

Каким-то образом эти двое - Амбротов и Аналект повстречали загадочного бородача по имени Дарваз. Исихос не знал, какие невзгоды им пришлось претерпеть, но то, что дорога в конце концов привела их в шатёр Малкиона, конечно же, не было случайностью.

Исихос приготовился смотреть и слушать дальше, однако в этот момент сзади в шею ему уткнулось дуло органического автомата.

- Ни звука, - произнёс голос за его спиной.

Чьи-то руки грубо подняли его с земли и толкнули ко входу в шатёр.

Для Люциуса Стробеля пребывание в хижине Нуклета закончилось примерно тогда же, когда Амбротов и Дарваз расстались с идеей отыскать убежище в квартире учёного. К тому времени между событиями в поместье и моментом, когда Стробель решил-таки идти к Иезекиилю и попытаться вернуть модуль, прошло около недели.