Коридор резко оборвался. Бах едва успел затормозить, чтобы не рухнуть вниз. Он стоял на узком мостике-карнизе, опоясывающем колоссальное круглое помещение. Пространство было столь огромным, что противоположная стена едва угадывалась в полумраке. Но внимание Энлиля мгновенно приковало то, что находилось в самом центре.

Там, вырубленный прямо в полу Курсора, покоился исполинский бассейн. Архитектура его была строгой, циклопической, лишённой каких-либо украшений - лишь мёртвый серый камень, сдерживающий бушующую внутри стихию. И стихия эта жила. Бассейн до самых краёв был наполнен густой, мерцающей жидкостью. Она не была прозрачной; в её глубинах, лениво перекатываясь, вспыхивали фосфоресцирующие синие и фиолетовые протуберанцы, свивались в спирали туманности, похожие на далёкие галактики, запертые под землёй.

Бах медленно пошёл по карнизу, спускаясь по пологим ступеням к самому подножию резервуара. Ноги то и дело скользили, издавая странный, сухой хруст. Опустив взгляд, он вздрогнул. Всё пространство вокруг бассейна - на метры в обе стороны - было завалено осколками. Стеклянное крошево покрывало пол сплошным ковром. Это были останки тысяч, сотен тысяч таких же склянок, какие он только что видел в библиотеке памяти. Всё говорило о том, что эти ёмкости опустошали намеренно, методично разбивая о край каменной чаши.

Бах замер у самой кромки мерцающего океана. От жидкости исходил едва уловимый гул - шёпот, состоящий из сотен голосов. Они плакали, смеялись, кричали в предсмертной агонии, шептали слова любви на языках, которые вышли из употребления задолго до постройки Курсора.

Взгляд Энлиля упал на кружащийся у поверхности вихрь неоново-синего цвета. Вспышка - и в глубине жижи на мгновение проступило лицо старика, сменившееся плачущим ребёнком, а затем - бескрайним полем, усеянным телами воинов древности.

Это не просто резервуар. Это было их конечное пристанище. Сточные воды человеческих душ. Бассейн был наполнен чистой, концентрированной эссенцией памяти сотен тысяч, если не миллионов людей. Всё, что кураторы веками выцеживали из живых носителей, сливалось сюда, образуя единый, чудовищный разум.

Вдруг гул голосов перекрыл уже знакомый, раздирающий уши звук.

Тяжёлый удар сотряс стены зала. Дверь, через которую Бах вошёл, разлетелась в щепки. Пульсируя и содрогаясь от ярости, в проёме показался гомункул.

Он изменился. Порезы от осколков зеркала и падение стеллажей изуродовали его неживую плоть ещё сильнее. Из глубоких рваных ран вместо сочилась жижа напоминающая кровь. Существо впитало в себя осколки разбитых в библиотеке банок - стеклянные иглы торчали из его лопаток, груди и слепых голов, превращая его в подобие кошмарного дикобраза. Лицо, носившее черты Баха, окончательно сползло набок, превратившись в зияющую каверну, а голова Давлины безумно вращала единственным уцелевшим глазом.

Увидав мерцающий бассейн, монстр издал вопль. Его конечности - и те, на которых оно ползло, и те, что беспорядочно росли из спины - привели в движение всю эту гору мяса. Гомункул рванулся вперёд со скоростью, которой Бах от него не ожидал.

Бежать было некуда. Позади - край каменного бассейна и фосфоресцирующая бездна чужих жизней.

Существо обрушилось на Баха всей своей массой. Энлиль, ведомый чистым адреналином, успел упасть на пол, пропуская над собой основную тушу. Осколки стекла содрали кожу на ладонях и коленях, но боли он не почувствовал.

Монстр врезался в каменный борт бассейна, и тотчас же несколько рук, растущих из его спины, метнулись назад, нащупывая цель. Одна из них - толстая, лишённая кожи, оканчивающаяся пятью сросшимися пальцами - намертво вцепилась Баху в лодыжку.

Сила была невероятной. Баха потащило по стеклянному крошеву. Он отчаянно цеплялся пальцами за скользкие камни, оставляя на них кровавые полосы, но гомункул, подтягивая себя на вывернутых паучьих ногах, уже нависал сверху.

В какой-то момент растянутый рот лже-Баха оказался прямо перед лицом Энлиля. Монстр навалился всем весом, пытаясь расплющить, вмять настоящего Баха в каменный пол, поглотить его, как до этого поглотил Давлину. Энлиль, задыхаясь под этой зловонной тяжестью, сумел высвободить правую руку. Его пальцы наткнулись на крупный осколок стекла, лежавший рядом.

Повинуясь лишь слепой ярости, Бах нанёс удар снизу вверх, вгоняя осколок глубоко в шею существа - туда, где сросшиеся тела образовали уродливый узел плоти.

Существо взревело. Звук был такой силы, что в ушах Баха едва не лопнули перепонки. Тварь судорожно дёрнулась, её паучьи ноги потеряли опору на скользком от серой жижи карнизе.

Захват на лодыжке не разомкнулся. Бах почувствовал, как земля уходит из-под ног. Время словно замедлило свой ход. Он видел, как над ним проносится сводчатый потолок, как взметаются в прощальном жесте десятки ложноножек гомункула, и как стремительно приближается мерцающая, сине-фиолетовая гладь.

Монстр завалился назад, увлекая Баха за собой.

Удар о поверхность был похож на падение в густой, плотный кисель, который сомкнулся над его головой, отрезая звуки внешнего мира.

Тысячи ледяных игл вонзились в каждую пору его тела.

И в то же мгновение тихий шёпот бассейна превратился в оглушительный, первобытный хор. Сотни тысяч жизней хлынули в открытый разум Энлиля Баха, стирая границы его собственного «Я».

Хор из сотен тысяч голосов, который секунду назад казался оглушительным шумом, внезапно обрёл кристальную, абсолютную чёткость. Это была упорядоченная, колоссальная структура, лавина информации, которая выжигала в его разуме всё мелкое, личное и человеческое.

Первая волна чужих личностей обрушилась на него. Он больше не был тридцатилетним мужчиной по имени Энлиль. Он был молодой матерью, у которой отнимали первенца; он был умирающим в канаве солдатом, чья кровь смешивалась с грязью; он был древним архитектором, спроектировавшим эти залы много лет назад. Тысячи жизней, тысячи рождений и смертей, мгновения триумфа и бездонного отчаяния вспыхивали в его сознании одновременно.

Его эго сопротивлялось. Мелкая, испуганная искра, когда-то зовущаяся Бахом, пыталась сжаться, удержать воспоминания о Давлине, о собственной боли в допросной, о своём бледном лице в зеркале. Но этот хрупкий каркас человеческой памяти разлетелся в щепки под напором триллионов чужих синаптических связей. Каждый всплеск мерцающей жидкости смывал очередной пласт его прежней личности. Память сотен тысяч людей заполняла пустоты внутри его израненного тела.

И по мере того, как стирался человек, рождалось нечто иное.

Тьма и холод отступили. Физическое тело Баха, истощённое потерей крови и судорогами, начало меняться. Онемевшие, бессильные мускулы наливались чудовищной, неестественной энергией. Он чувствовал, как срастаются разорванные мышцы плеча, как обновляется кровь, превращаясь из темной, истощённой жидкости в сверкающий, фосфоресцирующий состав, родственный самому бассейну.

Захват гомункула, который увлёк его на дно, больше не казался стальным. Бах открыл глаза. В густой сине-фиолетовой толще эссенции его зрение стало абсолютным. Он видел пластилиновое чудовище, чья плоть в этой среде начала стремительно распадаться, терять форму и превращаться в бесформенные серые хлопья. Лже-Бах и лже-Давлина растворялись, возвращаясь к первородному состоянию послушной биомассы. Гомункул пытался ухватиться за него, но Бах просто шевельнул рукой - и набегающая волна его новой воли легко сорвала мёртвую хватку твари, отбросив остатки монстра в бездну.

Бах больше не тонул. Он поднимался.

Это было расширением его существа во все стороны. Пространство зала, стеллажи, разбитые склянки, даже сами стены Курсора теперь ощущались им как продолжение его собственного разума. Он знал каждый кирпич этого здания, потому что в его голове теперь жили воспоминания тех, кто их клал. Он знал все секреты костоправов, потому что обладал памятью их жертв.

Его сознание вышло за пределы человеческого восприятия. Время потеряло линейность: он видел Курсор в момент его величия и видел его будущий крах. Чужие личности больше не разрывали его на части - они выстроились в безупречную иерархию, признав его своим ядром, своим проводником. Он стал их общим голосом, их концентрированной местью и их бессмертием.