Насколько большой была та банка? Сколько крови у него взяли? И главное - зачем?

Гомункул что-то говорил о кураторах, но Бах не мог вспомнить, что именно. Кажется, о каком-то «старом способе». Но что это за способ и что собирался сделать, Энлиль не помнил. Помнил лишь то, как постепенно наполнялась банка. Черная жидкость - его кровь.

Внимание Баха внезапно привлёк раздавшийся позади скрип. Он обернулся и обомлел.

Два сросшихся человекоподобных гомункула выбирались из допросной, и зрелище это было настолько омерзительным, что Бах на мгновение забыл, как дышать.

Существо передвигалось на четырёх ногах - неестественно вывернутых, с коленями, смотрящими в разные стороны, словно у паука. Ноги эти были сложены из того же пластилинового вещества, что и тела двойников, и оставляли на белоснежном полу влажные, липкие следы.

На спине чудовища росли руки. Шесть, а может, восемь - Бах сбился со счета. Они были беспорядочно разбросаны по позвоночнику, некоторые сжимались в кулаки, другие растопыривали пальцы в разные стороны, словно искали опору. Руки судорожно подёргивались, мелко дрожали, время от времени хватаясь за воздух. Между лопаток торчала чья-то кисть, неестественно вывернутая в запястье, с пальцами, сложенными в молитвенном жесте - в этом жесте было что-то настолько кощунственное, что Баха едва не вырвало.

Головы существа свешивались по краям туловища как чудовищное вымя - безобразные, асимметричные, кое-как прилепленные друг к другу. Бах насчитал три головы, но не был уверен: возможно, четвертая пряталась в складках плоти, сросшаяся с боком или вдавленная внутрь грудной клетки.

Лицо, которое когда-то было его собственным, теперь превратилось в расплющенную маску с одним заплывшим глазом и растянутым до самого уха ртом. Голова Давлины смотрела в противоположную сторону, её черты застыли в вечном крике. Третья голова, крошечная и недоразвитая, росла прямо из подмышки, её веки были наглухо запаяны, а рот беззвучно открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы.

Существо двигалось медленно, но неуклонно. Каждый шаг давался ему с трудом: ноги подкашивались, руки на спине судорожно хватали воздух, несколько раз оно едва не заваливалось на бок, но каждый раз удерживало равновесие. Из глубины его тела доносилось влажное, чавкающее бульканье - тот самый звук перевариваемой пищи, который Бах слышал минуту назад. Но теперь он стал громче, настойчивее. Из сросшихся грудных клеток вырывался низкий, гортанный стон, похожий на вой и одновременно на детский плач.

Бах попятился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли белые пятна. Он схватился за стену, чтобы не упасть, и в этот момент существо повернуло к нему свои лица.

Глаза его собственной копии открылись. В них не было ни боли, ни осознания - только слепая, животная жажда. Рот дёрнулся, сложившись в подобие улыбки, и из горла вырвался хриплый не то крик, не то стон.

Бах оттолкнулся от стены и побежал.

Он влетел в первую попавшуюся дверь, захлопнул её за собой и прижался спиной к холодной поверхности. Комната. Белая. Пустая. Но самое главное: здесь не было другой двери.

Он ошибся. Дверь была. Но не напротив, а сбоку, почти незаметная, сливающаяся со стеной. Он метнулся к ней, толкнул и вывалился в новый коридор, почти такой же, как предыдущий, но с одним отличием: здесь вдоль стен стояли стулья. Десятки стульев. Они тянулись в обе стороны ровными рядами. Все одинаковые, белые, из того же костистого материала.

Бах остановился, пытаясь отдышаться. Прислушался. Где-то далеко, за стеной или за несколькими стенами, раздавался тот самый звук - чавкающий, перекатывающийся. Существо не отставало.

Бах рванул между рядами стульев, сбивая их в стороны, и они с грохотом разлетались по белому полу. Он буквально врезался в дверь всем телом не столько открывая её собой, сколько просто вырывая из стены.

Это произошло за секунду до того, как за его спиной раздался влажный, тяжёлый удар - существо настигло его, но дверь захлопнулась, приняв удар на себя. Бах замер, прижавшись спиной к стене, и стараясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, перед глазами снова поплыли белые пятна.

Он стоял в новой комнате. Тоже белой, но не пустой. Здесь было зеркало. Огромное, во всю стену, и оно смотрело на него пустым серебристым блеском.

Из этого зеркала на него смотрело его собственное отражение: белое, измождённое лицо, чёрные провалы под глазами, дрожащие руки.

Дверь за его спиной содрогнулась.

Не от удара, а от того, что в неё что-то упёрлось с той стороны. Что-то тяжёлое, огромное, что продавливало дверь внутрь, заставляя белую поверхность выгибаться дугой. Петли жалобно скрипнули.

Бах отступил на шаг, вжимаясь в холодное стекло зеркала, и в этот момент дверь не выдержала. Она вылетела из проёма с оглушительным треском, и в комнату хлынуло существо.

Только сейчас Бах понял, насколько огромным оно стало.

В тесном пространстве коридоров невозможно было соотнести размеры. Здесь, в относительно просторной комнате, монстр развернулся во всей своей чудовищной полноте.

Это была гора мяса. Руки хватали воздух, царапали края проёма, оставляя на них глубокие борозды. Головы тянулись вперёд, и Бах видел свои собственные черты, искажённые бессильной яростью, видел рот, который открывался и закрывался, выплёвывая сгустки тёмной слюны. Спутанные в колтуны волосы свисали в проём, и среди них мелькали уши, глаза, носы - части тел, которые не должны были быть там, где они оказались.

Существо не могло пройти в дверной проём - оно продавило его, втиснулось с хрустом выворачивая и так изогнутые суставы, и теперь, оказавшись внутри, занимало едва ли не половину комнаты. Четыре ноги, сросшиеся у основания в единый массив, расползлись по полу, перекрывая выход. Спина, покрытая десятками рук, вздымалась и опадала, и пальцы этих рук непрерывно шевелились, скребли воздух, царапали стены. Между лопаток, в самой гуще конечностей, торчала чья-то голова - маленькая, недоразвитая, с запаянными веками, и она беззвучно открывала и закрывала рот, словно молила о чём-то.

Головы-вымя качались снизу, свешиваясь по краям туловища, и теперь Бах мог разглядеть их все. Их стало четыре. Или пять. Они срастались друг с другом, перетекали одна в другую, и невозможно было понять, где заканчивается лицо лже-Баха и начинается искажённая маска лже-Давлины. Их волосы спутались в единый колтун, свисающий до самого пола, и среди этих спутанных прядей виднелись уши - не два и не четыре, а десятки, маленькие и большие, расположенные там, где ушам быть не положено.

Всей своей массой оно развернулось медленно, тяжело, и пол под ним заскрипел, не выдерживая чудовищного веса. Руки на спине взметнулись, хватаясь за воздух, пальцы щёлкали, словно пытались схватить Баха даже на расстоянии. Из глубины грудной клетки вырвался низкий, протяжный стон - не голос, не вой, а скорее вибрация, которая сотрясала комнату, заставляя зеркало мелко дребезжать.

- ООООООхххх, - выдохнуло существо, и все его рты, сколько их ни было, открылись одновременно.

Бах метнулся в сторону, скользнув вдоль зеркала, и чуть не упал, поскользнувшись на чём-то влажном. Одна из рук монстра, та, что росла из спины почти у самого плеча, резко выбросилась вперёд и вцепилась в его рукав. Ткань затрещала, и Бах, дёрнувшись изо всех сил, услышал, как она рвётся. Он выскользнул из куртки, оставив её в ладони чудовища, и откатился к углу комнаты.

Существо медленно поднесло куртку к одной из голов. Лицо лже-Баха, расплющенное, асимметричное, с заплывшим глазом, втянуло воздух, принюхиваясь. Потом разжало пальцы, и куртка упала на пол, впитывая влагу с липкого тела монстра.

Существо двинулось к нему.

Оно переваливалось с бока на бок, и пол под ним вздрагивал от каждого шага. Руки на спине тянулись к Баху, пальцы щёлкали в нескольких сантиметрах от его лица. Головы-вымя качались, и из открытых ртов капала тёмная тягучая слюна.