Он смотрел на мальчика и собаку. Чувствовал холод в руке с поводком и тепло телефона в другой, спрятанной в кармане бушлата. В телефоне было сообщение, написанное сегодня раньше, но ещё не отправленное: ответ на сообщение Софи Гулльстранд с вопросом, не хочет ли он как-нибудь поужинать.

— Он был доблый?

— Джеронимо? Наверное. Но не к тем, кто отнял у него самое дорогое.

— Его иглушки?

— Не знаю. Но они забрали его маму, жену, детей. И его землю. Он разозлился и стал мстить.

— Что он сделал?

— Он… ну, убил нескольких человек.

— Плохих?

— Да. И ещё нескольких.

— Ой, это было нехолосо.

— Нет. Но он считал, что идёт война. И что воюет за то, во что верит. Как большинство из нас. Почти все мы верим, что правы.

— Ты тоже?

Харри посмотрел на небо над парком. Он не был уверен, действительно ли видит звёзды или просто воображает их, потому что знает: они там.

— Да, Герт. Я тоже.

Сана Тарик уже надела пальто и собиралась уходить. День был долгим, но, похоже, им наконец удалось взять ситуацию под контроль. Вместе с представителями нескольких платформ они сумели сдержать распространение и закрыть доступ к видеозаписям Кнута Грипа — Киноубийцы, за одну ночь ставшего известным всему миру.

За её спиной экраны освещали лица двух сотрудников интернет-патруля, которым предстояло просидеть всю ночь, следя за трафиком, пока она сама будет спать, спать.

— Сана, посмотришь?

Её тело дёрнулось, словно протестуя. Ему нужен был отдых, а не ещё одна задача. Она вздохнула и подошла к коллеге.

Тело снова расслабилось, увидев обычный ролик с залитого прожекторами катка. Ничего, что можно было бы связать с убийствами. И хотя в кадре были дети, запись не напоминала видео с пляжей и из детских садов, которыми педофилы делились в интернете.

— Вроде нормально, — сказала она.

— Наверное. Просто платформа переслала нам его, потому что не смогла найти отправителя. Говорят, похоже, видео каким-то образом оказалось уже по ту сторону всех защитных барьеров. Такое почти не случается.

— Верно, но мы всё равно мало что можем сделать.

Сана осталась стоять, застёгивая пальто. Видео было снято с трибуны и с такого расстояния, что отдельных людей невозможно было узнать. И всё-таки что-то заставило тревожный колокольчик в её голове звякнуть.

Тихо.

К тому же Сана Тарик по опыту знала: больше чем в половине случаев это ложная тревога, а когда она так устала — ещё чаще.

— Спокойной ночи, — сказала она и ушла.

В лифте перед глазами всё ещё стоял последний кадр. Высокий мужчина на коньках, державший за руку маленького мальчика. Наверное, его сын: в языке их тел было что-то тёплое и надёжное.

Но настораживало то, что их снимали с такого расстояния. Словно снимал не кто-то из близких — не мать мальчика и не знакомый.

А чужой человек, который подглядывает, пока ты не видишь.

Двери лифта открылись. Сана прошла через вестибюль и вышла в ночь Осло, где холод, темнота и огни тут же смели эти картины из её головы.

Эта книга — вымысел. Все имена, персонажи, географические названия и события являются продуктом авторского воображения и не имеют ничего общего с действительностью. Любые совпадения с реальными происшествиями или местами, с людьми живыми или уже умершими абсолютно случайны.

Сегодня, Париж, 10 часов 52 минуты.

— Кейт?

Кейт смотрит сквозь стекло витрины, забитой подушками, скатертями и гардинами, все они в серо-коричневых, шоколадных и зеленых, как мох, тонах — настоящая палитра с масляными красками, сменившая пастельные оттенки, доминировавшие здесь на прошлой неделе. Новый сезон, очень просто.

Она оборачивается и видит женщину — та стоит рядом с ней на узкой полоске тротуара на рю Жакоб. Кто она?

— Боже мой, Кейт, это ты? — Голос знакомый. Но одного голоса недостаточно.

Кейт уже забыла, что она здесь высматривала без особого интереса. Какую-то ткань, наверное. Занавески в гостевую комнату? Что-нибудь легкомысленное.

Она затягивает пояс плаща — защитный жест. Утром прошел дождь, он застал ее на пути в школу к концу занятий, с Сены все еще наползал туман, толстые каблуки ее кожаных сапог постукивали по мокрым плитам мостовой. Она в легком дождевике, из кармана торчит свернутый номер «Геральд трибюн», кроссворд она закончила разгадывать в кафе рядом со школой, где обычно завтракает вместе с другими мамочками маленьких экспатов.

Эта женщина не из них.

Женщина в темных солнцезащитных очках, прикрывающих половину лба и большую часть щек, полностью пряча глаза; совершенно невозможно определить, кто скрывается за темным пластиком и золотыми дужками. Ее коротко остриженные каштановые волосы гладко зачесаны назад и плотно обтянуты шелковым шарфиком. Она высокая, выглядит подтянутой и тренированной, полногрудая и широкобедрая. Кожа сияет здоровым, естественным загаром, словно она много времени проводит на свежем воздухе, играет в теннис или возится в саду. Это совсем не тот слишком темный и «поджаренный» загар, полученный под флуоресцентными лампами в похожих на гробы кабинках, столь любимый большинством француженок.

Одежда женщины — нечто вроде галифе или бриджей и модельной куртки — напоминает о верховой езде. Кейт узнает этот клетчатый жакет — такой же висит в витрине чудовищно дорогого бутика неподалеку; этот новый магазин расположился на месте всеми любимой книжной лавки — замена, в которой местные острословы углядели очередной признак приближающейся кончины предместья Сен-Жермен — прежнего, привычного, любимого. Но любовь и уважение к этой книжной лавке были по большей части понятиями абстрактными, поскольку сама лавка обычно пустовала, тогда как новый бутик все время забит народом, причем не только техасскими домохозяйками, японскими бизнесменами и русскими «братками», расплачивающимися наличными — аккуратными, хрустящими пачками только что отмытых денег — за горы рубашек, шарфов и дамских сумочек, но и богатыми местными жителями. Бедные здесь не бывают.

Так кто она, эта женщина? Она улыбается, демонстрируя полный набор великолепных, ровных, сияющих белизной зубов. Очень знакомая улыбка, дополняемая знакомым голосом; но Кейт нужно увидеть глаза, чтобы подтвердить самые худшие подозрения.

Есть множество моделей новейших машин производства Юго-Восточной Азии, которые в розничной продаже стоят меньше, чем клетчатый жакет этой женщины. Кейт и сама хорошо одета, она приверженка сдержанного стиля, обычно предпочитаемого женщинами ее типа. А эта дама, очевидно, руководствуется совсем другими принципами.

Она, несомненно, американка, но местного акцента в ее речи не слышно. Она может быть откуда угодно. И кем угодно.

— Да это же я! — говорит женщина, наконец снимая очки.

Кейт инстинктивно отступает назад и налетает на закопченный серый камень фундамента, едва не разбив сумкой стекло витрины.

Она невольно открывает рот, но не издает ни звука.

Ее первая мысль — о детях — тут же влечет за собой жуткую панику. Вот она, суть материнства: при любой опасности — неудержимый страх за детей. И так всегда. Это та часть их жизни, к которой Декстер никогда не относился с должной серьезностью: смятение, даже ужас, необоримая тревога по поводу всего, связанного с детьми.