— Браво! — сказала Хильде без тени иронии и сжала под столом колено Харри. — Фелисию убили первой, и я думаю, что выбор именно начальной сцены из «Подглядывающего» может рассказать нам об убийце больше, чем два других убийства.

— Например?

— Не знаю, но уверена: это что-то личное, сознаёт он это или нет. Наш выбор часто определяется тем, что скрыто в психике или личной истории и чего мы сами не замечаем, однако именно поэтому он особенно красноречив. Но одна деталь кажется мне важнее всего.

Она грела руки о чашку.

— В конце фильма убийца лишает себя жизни так же, как убивал жертв. И снимает это.

— М-м. Думаешь, здесь будет то же самое?

— Разумеется, это всего лишь предположение, но я бы не стала исключать такую возможность.

— По крайней мере, есть на что надеяться, — сказал Олег. — Что он сам закончит дело, я имею в виду.

— Ну-у, — протянул Эйстейн, взглянув на часы. — Если фрёкен Витт права и он следует сценарию «Подглядывающего», то продолжит убивать и покончит с собой лишь после того, как полиция его разоблачит. Будем здоровы.

Он допил пиво и встал.

— Рад знакомству, фрёкен Витт, но меня ждёт такси.

— Правда? Я могу тебя подвезти, если недалеко.

— Спасибо, но за рулём такси буду я, — сказал Эйстейн и галантно поклонился.

— Разве ты как полицейский не обязан остановить пьяного водителя? — недоверчиво спросила Витт, когда Эйстейн уже вышел, а Олег направлялся в туалет.

— Несомненно, — ответил Харри. — Хотя именно Эйстейн, по-моему, безопаснее водит после полулитра пива.

— Правила тебя не слишком заботят, верно?

Харри посмотрел на неё, ничего не ответив.

— Ничего страшного, меня тоже, — сказала она. — В сущности, мы с тобой довольно похожи. Может, поэтому так хорошо работаем вместе.

— Правда?

— Не нужно притворяться, будто ты этого не заметил. — Она улыбнулась. — Жду не дождусь нашего терапевтического сеанса, Харри.

Он лишь кивнул и подал Нине знак принести счёт.

— О чём вы говорили? — спросил Олег в машине.

— О «Подглядывающем», — сказал Харри и подумал, почему он лжёт.

Нет, неправда.

Он знал почему.

В кабинете Катрине Братт уже пахло мужским потом. Она скрестила руки и посмотрела на крупного мужчину в кресле перед столом, стараясь во время разговора дышать ртом.

— Значит, вам нужна полицейская охрана, потому что вы боитесь, что вас попытаются убить?

— Кто-то вломился ко мне и украл камеру, — сказал Трюм Хауген. — А теперь трое моих знакомых мертвы.

Он заёрзал, словно сидел на чём-то неудобном.

Геморрой, — подумала Катрине.

— Если предоставить охрану всем, кто знал троих жертв… — Она вздохнула. — Это просто невозможно. Есть основания считать, что лично вы подвергаетесь особой опасности?

— Да, есть. — Каждый раз, когда Трюм Хауген выдыхал, его огромное тело словно сдувалось, будто большей частью состояло из воздуха. — Когда я устроился консультантом в тогда ещё совсем новый Норвежский кинофонд, я, как и многие там, был неудавшимся кинематографистом. Нужно было проводить собеседования с претендентами на государственное финансирование кинопроектов и по итогам давать рекомендации правлению, которому в девяти случаях из десяти оставалось лишь согласиться. Короче говоря, я был неудачником, внезапно получившим власть решать судьбу чужих мечтаний — большой палец вверх или вниз. Такое легко превращает человека в негодяя.

— Вас превратило?

— Все понимают, что рекомендовать всё невозможно, и начинают льстить. Говорят, что доверяют человеку с таким прекрасным вкусом в кино. Когда видят, что это не помогает, встают на колени. А если и это не срабатывает, порой плачут. Или предлагают взятки.

— Деньги?

— Да. Или другие… услуги.

— Понимаю.

— На какое-то время это сделало меня мелким садистом, иначе не скажешь. Я выполнял свою работу, не брал взяток и рекомендовал проекты, в которые верил. Но заодно наслаждался приятным бонусом — смотреть, как другие унижаются. Я мог пригласить на собеседование авторов проекта без малейшей художественной или коммерческой перспективы, заранее зная, что шансов у них нет, — только ради того, чтобы увидеть, как люди, вошедшие уверенными и заносчивыми, постепенно сдуваются и впадают в отчаяние: мои вопросы становятся всё критичнее, и до них доходит, что их пригласили не за деньгами, а чтобы снять с них стружку. Так что я нажил несколько врагов.

— Но теперь вы уже не… э-э… садист?

— Садист, только частично лишённый полномочий. — Он устало улыбнулся. — Когда фонд объединили с другими программами поддержки и создали Норвежский институт кино, число штатных консультантов сократили. Гендерный баланс был официальной политикой, а поскольку я родился с членом…

Он развёл руками, и Катрине увидела, что свитер у него промок от пота. Она кивнула, хотя сильно сомневалась, что причиной увольнения был один лишь гендерный баланс.

— Теперь я внештатный консультант, и институт время от времени даёт мне задания. Так что кое-какая власть у меня всё ещё есть.

— Понимаю. Хорошо, Хауген, заполните анкету, а я передам ваше обращение дальше.

Хауген глухо и горько рассмеялся.

— Простите? — спросила Катрине.

— Будто слушаю самого себя. Мы оба знаем, что на практике решение принимаете вы. И вы его уже приняли.

Катрине посмотрела на него. Кивнула.

— Как вы, вероятно, понимаете, ресурсы у нас ограничены, а конкретной угрозы вы назвать не можете. Вы работаете дома?

— Отчасти. Консультанты могут почти даром арендовать маленькие кабинеты в «Фильмпаркене».

— Хорошо. В любом случае советую вам соблюдать осторожность, запирать дверь дома и, возможно, сменить замок. В анкете перечислены и другие рекомендуемые меры безопасности.

Хауген простонал.

— И это всё?

Нет, — хотелось сказать ей. Не дайте себя убить. Только не после того, как пришли сюда просить полицейскую охрану.

— Мне жаль, — сказала она.

— Спасибо, что смог прийти.

Ламай отступила в сторону, пропуская Харри в квартиру. Она провела его в маленькую комнату, где из мебели был только низкий столик с позолоченной статуэткой Будды, тремя горящими свечами, чашей с фруктами, чайником и двумя чашками.

Ламай без усилий опустилась на паркет перед алтарём и жестом велела Харри сделать то же. Он присел на корточки.

— Ниже, — сказала она. — Мы всегда должны находиться ниже глаз Будды.

Он подчинился, принял чашку чая и молча пил горький напиток маленькими глотками.

— Да, — наконец сказала она. — Ко мне приходили дважды. Сначала датчанин. С ним была женщина с татуировкой на шее.

— М-м. Как всё прошло?

— Я сделала, как ты велел: показала им документ, подтверждающий, что скоро получу страховую выплату.

— Они дали отсрочку до выплаты?

— Да. При условии, что получат всю сумму.

— Всю? Но это же…

— Да, почти вдвое больше долга Биргера. Они назвали это процентами за просрочку. Вернутся в день выплаты.

— М-м.

— Это всего лишь деньги, мы как-нибудь справимся. Но мне страшно.

— Понимаю.

— Вторым был мужчина, которого я помню по «Проповеднику». Его зовут Роберт Брандт, он сценарист. Сказал, что речь идёт о фильме, который он снимает. Об убийстве. Некто Клементс из страховой компании сообщил ему, что ты занимался делом Биргера. Он хотел поговорить со мной о тебе. — Она отчаянно посмотрела на Харри. — Я отказалась, и в конце концов он ушёл. Но если он копает это дело, потому что подозревает, как всё произошло, неприятности будут не только у меня, но и у тебя, Харри.

Харри положил руку ей на плечо.

— Успокойся, Ламай. Его интересует не дело твоего мужа, а я. Так ты его знаешь?

— Только помню со времён, когда работала гримёром. И ещё помню, что он уже тогда собирался снимать собственный фильм. Бедняга.