— Из Кунгсхольмена? — крикнул из машины Йельм. — Долго ждать придется. Видел пробку на Е-4?

— А где Бруун? — поинтересовался Эрнтсон.

Брингман покачал головой.

— Не знаю. Наверное, ждет высоких гостей. Во всяком случае, есть одна служащая из этой конторы, ей удалось выбраться. Юханна, подойдите сюда. Это Юханна Нильсон, она работает здесь.

Блондинка лет сорока вышла из полицейской машины и остановилась перед Эрнтсоном — прижимая одну руку ко лбу, она нервно покусывала костяшки другой. Сванте Эрнтсон сочувственно похлопал ее по плечу:

— Постарайтесь успокоиться. Мы с этим разберемся. Вы знаете, кто он?

— Его зовут Дритеро Фракулла, — сказала Юханна Нильсон надтреснутым голосом, но вполне владея собой. — Он косовский албанец. Его семья давно живет здесь, а сейчас попала в общую волну высылки иммигрантов. Они думали, что все идет хорошо, ждали только получения гражданства, и вдруг приходит совершенно противоположное решение. Все сорвалось. У них как будто земля ушла из-под ног. Прекрасно их понимаю.

— Вы знаете его?

— Знаю ли я его? Господи, да он мой друг! Я и сама приложила ко всему этому руку. Я знаю его детей, его жену, его чертовых кошек. Собственно говоря, это меня он разыскивал. Скромный человек, никогда и мухи не обидит. Я лгала ему.

Она повысила голос:

— Сама того не зная, я лгала ему, черт меня подери, все это время! Правила все менялись, менялись и менялись. Как нам работать, если все, что мы говорим, через час превращается в ложь?

Пауль Йельм тяжело поднялся. Он снял с себя толстую джинсовую куртку с воротником из овчины, расстегнул кобуру на плече, бросил ее в салон машины, сунул пистолет в задний карман брюк и снова надел куртку.

Он был совершенно опустошен.

— Ты что затеял? — хором спросили Сванте Эрнтсон и Юхан Брингман.

— Пойду внутрь.

— Мать твою, спецназ вот-вот будет здесь! — заорал Эрнтсон вслед Йельму, когда тот переходил улицу Томтберг. Он догнал напарника и схватил его за руку.

— Подожди, Полле, не делай глупостей. Не надо. Оставь это дело специалистам.

Он заглянул Йельму в глаза. Увидев в них пустоту и решимость, отпустил руку.

«Мы слишком хорошо знаем друг друга», — подумал Эрнтсон и кивнул.

Пауль Йельм осторожно поднимался по лестнице Иммиграционного бюро. Ничего не было видно, ничего не было слышно. Опустевшее здание замерло, будто притаилось. Вокруг сплошной бетон. В какой бы цвет его ни красили, оттенок получался уныло-серым, аляповатые узоры тут и там только еще больше портили впечатление. Спертый воздух, дрожащий, словно марево в пустыне, пронизывали запахи мочи, пота и алкоголя. «Аромат Швеции», — подумал Йельм и зашагал наверх.

Это была середина девяностых.

Он осторожно скользнул вперед по пустому тоскливому казенному коридору и остановился у запертой двери. Сделал глубокий вдох и выкрикнул:

— Фракулла!

Стояла тишина, абсолютная тишина. Не давая себе времени задуматься, он продолжил:

— Меня зовут Пауль Йельм, я из полиции. Я один и без оружия. Я хочу просто поговорить с тобой.

За дверью послышалась возня. А затем мрачный, едва слышный голос произнес:

— Входи.

Йельм сделал еще один вдох и открыл дверь.

На полу конторы, прикрывая руками головы, сидели две женщины и один мужчина. Совсем близко от них, у стены без окна стоял маленький темноволосый человек в коричневом костюме, дополненном жилеткой, галстуком и дробовиком. Последний был направлен прямо в лицо Паулю Йельму.

Йельм закрыл за собой дверь и поднял руки вверх.

— Я знаю, что с тобой случилось, Фракулла. — Его голос звучал совершенно спокойно. — Мы должны выйти из положения так, чтобы никто не пострадал. Если ты сдашься сейчас, то еще сможешь обжаловать решение суда, а иначе тебе грозит тюрьма и депортация. Смотри, я без оружия. — Осторожно сняв джинсовую куртку, он опустил ее на пол.

Дритеро Фракулла усиленно заморгал. Дуло дробовика смотрело то на Йельма, то на трех служащих на полу.

«Только не поворачивайся спиной, — думал Йельм, — говори, говори. Покажи, что ты его понимаешь. Используй слова, которые заставляют задуматься. Отвлекай внимание».

— Подумай о своей семье. — Он безошибочно нащупал слабое место. — Что будут делать твои дети, если потеряют кормильца? Твоя жена, она работает? Что у нее за работа, Фракулла? Какая у нее квалификация?

Теперь дробовик уверенно смотрел в его сторону; именно этого Йельм и добивался. Вдруг Фракулла заговорил, словно декламируя стихи, на четком шведском:

— Чем черствее будет мой хлеб, тем дольше мы сможем остаться. Ты подумал об этом? Они не вышлют мою семью без меня. Я приношу себя в жертву ради них. Неужели это непонятно?

— Ты ошибаешься, Фракулла. Твоя семья тут же уедет, ее вышлют к сербам, и никто ее не защитит. Как ты думаешь, что сделают сербы с женщиной и двумя детьми-школьниками, которые пытались от них сбежать? И что, как ты думаешь, будет с тобой в тюрьме, если ты убьешь полицейского, безоружного полицейского?

С озадаченным видом албанец на секунду опустил дробовик на несколько сантиметров. Йельму этого было достаточно. Он нащупал в заднем кармане пистолет, молниеносно выхватил его и выстрелил.

Голос в его голове замолчал. «Неужели тебе до сих пор отвратительны естественные функции женского тела?»

В течение минуты, как будто вырванной из потока времени, ничто не нарушало тишину. Фракулла замер на месте, все еще держа в руках свой дробовик. Его лишенный всякого выражения взгляд не отрывался от лица Йельма. Случиться могло что угодно.

— Ай, — произнес Дритеро Фракулла и, выпустив из рук ружье, рухнул на пол.

«Что ни делается, все к лучшему», — подумал Йельм, и ему стало плохо.

Мужчина-заложник подтянул к себе дробовик и изо всех сил прижал им к полу голову лежащего. Из-под правого плеча Фракуллы растекалась лужа крови.

— Убери ружье, мать твою! — рявкнул Пауль Йельм, и его вырвало.

Вначале только фортепиано — легко и затейливо вверх и вниз по клавишам, затем, нежно звеня, вступают цимбалы, затем барабанная дробь. Иногда звуки осторожно, с некоторым сожалением сворачивают со своей изящной дорожки, то взбирающейся вверх, то сбегающей вниз, не нарушая при этом неровного, семенящего двухтактного ритма. Вот короткая пауза, в той же манере вступает саксофон, а после все меняется. Слышатся басы, тихо гуляющие вверх-вниз, саксофон умолкает, фортепиано время от времени выдает развернутые аккорды где-то в глубине звуковой картины, то и дело прерываемой блуждающими и несколько ленивыми импровизациями саксофона.

Пинцет ныряет в дырку и начинает тянуть. Саксофон вдруг чирикает что-то, потеряв тональность, и тут же снова находит мелодию. Фортепиано умолкает совсем, на какое-то мгновение становится так тихо, что слышно дыхание публики. Пинцет вытаскивает то, что искал. Между быстрыми переборами саксофонист два раза протягивает: «Yeah». Публика подхватывает: «Yeah». Долгие-долгие ноты. Фортепиано все еще молчит. Отдельные аплодисменты.

Фортепиано вступает. Те же самые променады, что и в начале, такой же уход в сторону, жалобные переливы и все более свободный бег. Только фортепиано, басы, барабаны. Пинцет ныряет в другую дырку. На этот раз все идет легче. Оба сплюснутых шарика падают в карман. Он садится на диван.

Фортепиано снова возвращается туда, откуда начинало. Басы тоже исчезают. Но вот они снова слышны, вместе с саксофоном. Теперь все четверо, прогулка в тумане. Аплодисменты. Yeah!

Он нажимает кнопку на пульте. Воцаряется оглушительная тишина.

Он осторожно поднимается. Мгновение стоит неподвижно посреди большой комнаты.

Несколько залетных пылинок кружатся в несуществующей воздушной воронке возле хрустальной люстры — высоко-высоко наверху. Плавные линии стереоустановки. Тусклый металл совсем не отражает слабый свет. «Банг и Олуфсен».[86]