Теперь Фелисия испугалась. Это были не обычные игры извращенца. Сердце колотилось и рвалось домой.

— Какого чёрта ты делаешь? — закричала она из-под маски.

Мужчина не ответил, лишь обходил вокруг, а по давлению на грудь, руки и спину Фелисия поняла, что её приматывают к стулу. Когда он схватил её за голени, она попыталась лягнуть его. Останься в ногах хоть какие-то мышцы, ему, возможно, пришлось бы побороться, но через несколько секунд её лодыжки уже были примотаны к ножкам стула. Она могла двигать только головой. Фелисия закричала. Представила тёмные вагончики вокруг. Заорала во всё горло.

— Хорошо, — сказал мужчина. — Но прибереги немного на потом.

Он продолжил отрывать ленту. Теперь примотал телефон к внешней стороне сетчатого забрала, частично закрыв ей обзор. Под телефоном закрепил на жёстких боковинах маски держатель для губной гармошки. В держателе зафиксировал деревянный брусок так, чтобы сверло микродрели было направлено внутрь забрала.

Мужчина коснулся телефона, и на мгновение экран ослепил её. Фелисия сощурилась и увидела собственное лицо прямо перед собой, в экстремально крупном плане.

— Чего ты хочешь? — крикнула она.

— Того же, что и ты, — медленно и тихо ответил он. — Снимать.

Он коротко улыбнулся. И тогда она вспомнила его. Конечно. Но прошло столько лет, и он так изменился.

— Когда я включу дрель, дальше всё произойдёт само, — сказал мужчина. — Если я не вмешаюсь, сверло пройдёт сквозь брусок. Это спиральное сверло длиной двадцать сантиметров, поэтому оно само пройдёт через дерево и войдёт тебе в голову. Понимаешь? Очень важно, чтобы ты поняла. Поняла?

Фелисия заморгала.

— Это же ты, — прошептала она. — Ты ведь…

— Заткнись! — внезапно взревел он. — Просто кивни, если поняла.

Фелисия открыла и закрыла рот. Потом кивнула. Подчинилась. Как всегда заставляли её подчиняться мужчины, в которых она с неизменно дурным чутьём умудрялась влюбляться.

— Спасибо, — сказал он. — Готова? Ты ведь кое-что знаешь о кино. Знаешь, кто придумал слоган «Бойся. Бойся по-настоящему» для «Мухи»? Нет? Мел Брукс. Забавно, что это оказался комик, правда? Я вспомнил слоган, потому что в этой маске ты похожа на муху. Итак, режиссёрская задача: бойся. Пожалуйста…

Он нажал сбоку на телефон. Кнопка записи загорелась красным, счётчик побежал. Затем мужчина включил дрель, и тонкий высокочастотный звук впился в барабанные перепонки.

Фелисия увидела, как её лицо на экране бледнеет, увидела собственный открытый рот и широко распахнутые глаза. Это было не похоже на взгляд в зеркало — словно она смотрела на другого человека, актрису в фильме ужасов. Может, это всего лишь дурной сон? Над краем телефона мужчина глядел в видоискатель камеры. Когда Фелисия снова посмотрела прямо перед собой, под телефоном что-то двигалось. Сверло. Подобно рожку улитки, оно приближалось к её лицу на уровне рта.

Она сразу поняла: это не сон. Она умрёт. Теперь не осталось никаких сомнений. Потому что она вспомнила слова, которые скрипт-супервайзер прошептала ей, когда Фелисия впервые оказалась на большой съёмочной площадке: «Помни: самое заветное желание каждого, абсолютно каждого здесь — стать режиссёром».

— Почему? — закричала Фелисия, плача и задыхаясь от паники. — Почему ты это делаешь?

Мужчина не ответил, только едва улыбнулся. Он был доволен тем, что видел в видоискателе. Тем, что она ему давала.

Фелисия дёргала головой вправо, влево, назад, вперёд и непрерывно кричала. Но дрель и телефон были слишком прочно закреплены на маске. Сверло коснулось нижней губы.

Она перестала кричать и стиснула зубы.

Неправда, будто она хотела, чтобы эта жизнь поскорее закончилась, только потому, что год выдался паршивым.

Ей нужны были ещё годы. Ещё паршивые годы.

Она хотела увидеть ракеты, чёрт возьми. Но вращающийся кончик уже давил на эмаль, вибрация отдавалась в черепе, запах палёной кости ударил в нос.

Она знала, что потеряла последнее, что у неё оставалось, — улыбку кинозвезды, — и что скоро сверло доберётся до нервов.

На экране телефона она видела, как катятся её слёзы, прокладывая дорожки в пудре поверх морщин.

У съёмочных групп в павильонах Пайнвуда было особое выражение.

Так называли самый последний дубль в последний день работы актёра на съёмках, после которого тот получал обязательные аплодисменты команды, собирался и уезжал домой.

Они называли его «контрольным выстрелом».

Олег Фёуке остановился за спиной криминалиста в белом комбинезоне и посмотрел на лежащего на полу мертвеца.

— Ну? — спросил Олег.

— Новый год начался рано, если можно так выразиться, — ответил Роар Мидтстуэн, не поднимая головы.

Олег кивнул. Было шесть утра. Он услышал негромкое «пуф!» и посмотрел в окно. Одинокая ракета, безнадёжно опоздавшая к празднику, только что взорвалась над холмом Экеберг. Сверкающие угольки опускались к тёмным домам, где спали люди. Когда рассветёт, они встанут, чтобы послушать новогодний концерт Венского филармонического оркестра в Музикферайне и посмотреть прыжки с трамплина в Гармиш-Партенкирхене, куда после квалификации прошли всего трое норвежцев. Именно так собирались провести утро и Олег с Хельгой, уложив детей, которым впервые разрешили не спать до полуночи.

— Так ты весь в отчима, — сказал Мидтстуэн и сфотографировал тело.

— В каком смысле?

— Сразу рвёшься на место преступления.

Олег пожал плечами. Отдел убийств работал не совсем так, как показывают в кино. Например, оперативники не врывались на место преступления сразу после сигнала об убийстве. Иногда они вообще туда не приезжали и довольствовались фотографиями и схемами. Но только не Харри. Как он объяснял Олегу, ему нужно было видеть место своими глазами. Чувствовать запахи. Слушать. Улавливать атмосферу, которая порой словно проступала из стен.

Получив должность следователя, Олег приготовился к сравнениям с отчимом. Харри всё-таки был легендой. И, пожалуй, ещё призраком. Но Олег явился сюда не ради того, чтобы ему соответствовать. Он просто не видел причин не проверить методы, доказавшие свою эффективность.

Олег огляделся. Принюхался. Прислушался. Закрыл глаза и попытался почувствовать. Но мысли сами собой устремились к другому — туда, куда он не хотел. Олег мысленно выругался, открыл глаза и постарался сосредоточиться.

Кроме двери, которую явно взломали ломиком или чем-то похожим, не было никаких следов борьбы или попытки бегства. Мужчина лежал на толстом ковре между письменным столом и книжным шкафом. Ковёр впитал большую часть крови из пулевых ран: одна — во лбу, другая — в груди. Пиджак висел на спинке стула за письменным столом. Казалось, убийца постарался оставить после себя как можно больше чистоты и порядка.

— Нашли возможное орудие убийства?

— Нет.

— Можно осмотреться?

— Держись у стен и ничего не трогай.

Олег вздохнул и кивнул на поднятые вверх ладони в латексных перчатках. Криминалисты держали руки так, чтобы случайно ни до чего не дотронуться — например, не почесать щёку, а потом не оставить собственную ДНК на предмете с места преступления.

— Ладно, ладно, — сказал криминалист. — Я говорю это всем новичкам.

Квартира располагалась на верхнем этаже, с видом на Бьёрвику и холм Экеберг, и была просторнее обычных квартир в старых домах восточной части города. Обстановка, мебель и картины на стенах указывали на то, что покойный много путешествовал. На письменном столе сидел Будда с загадочной улыбкой и закрытыми глазами.

Невелика от него помощь, — подумал Олег и направился на кухню.

Там слабо пахло Таиландом. Лемонграссом, галангалом, кокосовым молоком, кориандром. Они с Хельгой провели там медовый месяц и привезли домой воспоминания и рецепты. В особые вечера Олег готовил тайские блюда и неплохо в этом преуспел. Но после рождения Олава Хельга сказала, что острые специи вредны ребёнку, которого она кормила грудью, и с тайской едой они покончили. И не только с ней.