Интервью с Мёрнером. Йельм вслух рассмеялся. Люди в вагоне удивленно оглянулись. Ну и пусть, ему все равно.

Теперь начнутся закулисные игры, но это тоже его не волнует. Йельму хотелось одного — сесть в поезд, заткнуть уши наушниками и погрузиться в “Медитации” с Джоном Колтрейном. Переходное состояние между сном и явью — маленькая привилегия свободного времени.

Они думали, что в Швецию проникло нечто новое. А оказалось, оно уже давно существовало. Только до времени спало, а теперь его разбудили.

Надо купить пианино. Йельм понял это, пока шел под дождем к своему дому в пригороде Стокгольма. Одинаковые ряды домов смотрели на него сквозь пелену тумана. Йельм шел медленно, чувствуя, как дождь проникает в поры его кожи и смывает все лишнее и ненужное.

Луна не показывалась. 'Как давно Йельм не смотрел на небо. В США на это не хватало времени. Там рядом была Черстин, и между ними возникла неожиданная близость, но совсем не того рода, о котором он мечтал. Где-то в глубине души Йельм скучал без Черстин, но это были уже не прежние инфантильные мечты о легкой интрижке, а нечто совсем другое. Может, он стареет? Или становится взрослым?

Йельм подошел к дому. Серый и унылый таунхаус, почти такой же безликий, как окружающие его многоэтажные дома, только с большей претензией на благосостояние. Все кругом лишь видимость. Ничто не является тем, чем кажется.

И дом в действительности никакой не серый и не унылый. По крайней мере внутри. Внутри мы все разные. И это приятно. Это может служить маленьким утешением после того, что ему пришлось пережить.

Как сказал Ларнер, Йельм в одиночку поймал “этого долбаного кентукского убийцу”. Насчет того, что в одиночку, Ларнер, конечно, загнул, но идею и вправду подал он, Йельм. Причем даже дважды. В том, что они во второй раз прокололись, Йельм не виноват, обстоятельства были хуже форс-мажорных. Во всяком случае можно попытаться себя в этом убедить.

На диване сидела Силла. Перед ней горела свеча. Силла читала.

— При таком свете читать нельзя, — сказал Йельм. — Глаза испортишь.

— Нет, — возразила она. — Это заблуждение. Света не бывает мало.

Он слабо улыбнулся и шагнул к ней.

— Садись, я сейчас, — Силла принесла полотенца и положила их на диван. Йельм плюхнулся прямо на них.

— Я и сам мог за ними сходить, — сказал он.

— Мне хотелось за тобой поухаживать, — объяснила она. — Если ты, конечно, не против.

Они замолчали. Стало тихо-тихо.

— Что ты читаешь? — спросил он наконец.

— Твою книгу, — ответила она и показала “Америку” Кафки. — У тебя все равно нет времени читать.

— Ну и как тебе?

— Сложно, — сказала она. — Но когда вчитаешься, трудно оторваться. Думаешь, что понял, а оказывается, ничего не понял.

— Понятно, — кивнул он.

— Правда понятно? — спросила она, и оба рассмеялись. Силла потрогала его одежду.

— Ты совсем промок. Давай помогу раздеться.

— Не надо…

— Надо.

Она медленно раздевала его. Он бездумно наслаждался ощущениями.

— Теперь у меня будет больше времени для чтения, — сказал Йельм, пока она стягивала с него мокрые брюки. — И для тебя тоже.

— Но вы же еще не поймали этого калифорнийского убийцу.

— Кентукского.

— И когда вы его поймаете?

— Никогда, — спокойно ответил он.

Жена стянула с него насквозь промокшие трусы и бросила их в кучу грязной и мокрой одежды. Потом посмотрела на него.

— Знаешь, Пауль Йельм, а ты неплохо выглядишь для чиновника средней руки и среднего возраста.

— Глядя на меня, нетрудно понять, что ты тоже хорошо выглядишь, — сказал он. Она улыбнулась и начала раздеваться.

Йельм протянул руку к свече, стал тушить ее и обжегся.

— А, черт! — воскликнул он.

— Какой ты неуклюжий! — засмеялась Силла и легла рядом с ним.

Йельм смотрел на огарок, где медленно затухали последние искры пламени.

— Света не может быть мало, — сказал Йельм и обнял Силлу.

За окном стучал дождь.

Что-то пробивалось сквозь зиму.

Неуловимое, руками не потрогать, но оно было — возможно, дуновение теплого ветерка, вычурная рамка света посреди ровного серого покрывала облаков, а возможно то, что под ногами захлюпало, а не захрустело, когда он наступил в лужу, всю зиму окаймлявшую его служебное парковочное место, на котором по-прежнему значилось его имя.

Он немного постоял, прищурившись и глядя на затянутое облаками утреннее небо. Оно выглядело как обычно. Раскинулось над зданием банка, словно купол надежности и безопасности, и приглашает его войти.

И та же обычная тишина.

Немного вдалеке виднелась деревня, будто вымершая, не подававшая других признаков жизни, кроме изогнутых струек дыма то из одной, то из другой трубы. Он услышал монотонную песенку синички и быстро перевел взгляд со своей деревни на козырек крыши. Затем запер машину и прошел несколько метров к незаметной маленькой двери для персонала, вытащил увесистую связку ключей и один за другим открыл три больших замка.

В помещении банка, как обычно по понедельникам, попахивало затхлостью после выходных, но с этим скоро разберется Лисбет, она, как обычно, явится второй в облаке добродушного кудахтанья и откроет окна.

Сам он всегда приходил первым, это привычка.

Все было в точности, как обычно.

Он повторил это несколько раз: все как обычно.

Возможно, повторять это столько раз было лишним.

Стоя у своей кассы, он выдвинул ящик. Вынул удлиненный позолоченный футляр, осторожно взвесил в руке длинный дротик с оперением. Его специальное оружие.

Даже среди посвященных не многие знают, как на самом деле должен выглядеть дротик для дартса. Его дротики были длинными и имели особую форму: из двенадцати сантиметров почти семь занимало острие, что изумляло соперников, а оперение было коротким и довольно густым.

Он достал три дротика и перевел взгляд на офисную перегородку. Там висела мишень. Не глядя вниз, он встал у черной черты, так что носки его ботинок оказались ровно в 237 сантиметрах от мишени, и ритмично метнул три дротика. Все они попали в большое внешнее поле сектора с единицей, как положено на разминке.

Все шло, как положено.

Все шло так, как и должно идти.

Он щелкнул пальцами, выгнул их до легкого хруста, а затем несколько секунд шевелил ими в воздухе. Потом снова вытащил из кармана пиджака связку ключей, обогнул перегородку, вернулся к себе, подошел к сейфу и отпер его. Дверца медленно, тяжело заскользила вверх, открываясь с тихим гулом.

Все звуки были такими же, как всегда.

Он принес сетку с пухлыми пачками купюр на свое место, в кассу, и разложил их на рабочем столе. Минуту поглядел на них, как обычно.

Скоро Лисбет проскользнет в дверь для персонала и примется болтать о своих семейных дрязгах, войдет с чуть надменным покашливанием Альберт и чопорно кивнет, и, наконец, придет Мия, темноволосая, молчаливая и замкнутая, глядящая исподлобья. Аромат приготовленного Лисбет кофе прогонит прочь остатки затхлого воздуха, и в банке пойдет тихая нормальная жизнь.

Затем потянутся посетители всех мастей: крестьяне, копающиеся в допотопных банковских книгах, домохозяйки, педантично выгадывающие каждое эре, пенсионеры, изо всех сил старающиеся избежать бедности.

Он здесь прижился. Но деревня становилась все меньше и меньше, клиенты приходили все реже и реже.

Все как обычно, подумал он.

Он вернулся назад за перегородку, чтобы успеть провести быстрый раунд в «пятьсот одно». От пятисот одного очка до нуля. Пара тройных двадцаток и несколько попаданий в «бычий глаз» быстро обнулят обратный счет. Как обычно. Дротики попадали, куда им следовало попадать, их несколько непривычный подрагивающий полет — особенность его длинных дротиков — всегда заканчивался в нужном месте. Оставалось восемьдесят семь очков, когда часы пробили.