Первое правило, которое она усвоила, приехав в Норвегию двадцатилетней, звучало так: «шерсть — первым слоем». Этого правила выживания она придерживалась с тех пор — и сегодня тоже.

Александра выросла в бедной румынской семье, да и в Норвегии ничего не получила даром, кроме места в Норвежском естественно-техническом университете.

И всё же, стоя на пороге огромной комнаты с видом на такую же огромную террасу и Фрогнер-парк, она изумлялась не этому. Не дубовому паркету, покрывавшему более ста квадратных метров гостиной.

Её поразила кровь, покрывавшая большую часть этой площади. Вся эта кровь, по-видимому, вытекла из единственного тела, лежавшего на животе посреди комнаты, на стеклянном журнальном столике. У мужчины, которого опознали как владельца квартиры, Джона Дейла, по обеим сторонам туловища зияли глубокие раны, словно в нём просверлили отверстия.

Роар Мидтстуэн, ветеран криминалистической службы, подошёл к ней.

— Это я позвонил. Решил: будет неплохо, если вы из судебной медицины сами сюда приедете и посмотрите. Что думаешь?

Александра посмотрела сверху вниз на Мидтстуэна, который был на голову ниже неё. Он застыл в позе криминалиста: руки в стороны, ладони в перчатках вверх, будто показывал, что лично он ничего не понимает.

— Не знаю, — сказала Александра. — Есть сведения о том, когда его в последний раз видели живым?

— Сосед встретил его в лифте вчера в шесть. Нам позвонили из клининговой компании. Их сотрудники открыли квартиру своим ключом около часа назад.

— Так что, по-твоему, произошло?

— Кто знает. Следов взлома нет, а единственный признак возможной кражи — вот это.

Он указал в коридор. Рядом с дверью Александра увидела четыре уродливые дыры в стене, словно оттуда что-то вырвали.

— Дорогая картина? — спросила она.

— Нет. Уборщик сказал, там висел самый обычный нож под стеклом, ничего особенного. А ещё это могло быть самоубийство.

— Почему?

— Мы не находим следов обуви в крови, которая, как видишь, покрывает весь пол. И отпечатки пальцев мы уже проверили.

Он кивнул в сторону коридора, где другой криминалист в белом комбинезоне сидел на принесённом складном стуле с ноутбуком на коленях.

— На предполагаемом орудии убийства только отпечатки пальцев жертвы.

Мидтстуэн поднял прозрачный пакет с Т-образным инструментом.

— Вероятно, этим предметом нанесены раны на его теле, но достоверно установить его назначение пока нельзя.

Александра сглотнула.

— Это пробоотборник для мяса. В лабораториях им вырезают образцы для анализа. — Она указала на инструмент. — Конец сильно прижимают к куску мяса, цилиндр входит внутрь, затем его поворачивают и вытаскивают вместе с образцом. Мне ещё что-нибудь следует знать?

— Вот это тоже лежало на столе рядом с телом.

Мидтстуэн поднял ещё три пакета. В одном были маленькие электронные кухонные весы, в другом — использованный шприц, в третьем — открытый медицинский флакон с отверстием в фольге, предположительно оставленным иглой.

Александра наклонилась ближе и прочла этикетку.

— Теперь у меня есть версия.

— По поводу чего?

— По поводу всей этой крови. И причины смерти.

— Какой?

— Он умер не от отверстий в теле. То есть не от самих ран. Насколько я вижу отсюда, пробоотборник применяли там, где им невозможно было задеть жизненно важные органы или крупные артерии. И всё же шансов у мужчины не было.

— Вот как?

— Если он ввёл себе препарат, указанный на этикетке, в организм попало действующее вещество под названием гепарин. В больницах его используют при операциях, во время которых важно, чтобы кровь не сворачивалась. Проще говоря, он так сильно разжижает кровь, что все твои пять литров вытекают без остановки.

— Господи милосердный.

— В его милосердии порой приходится сомневаться. Когда тело можно перевезти в отделение судебной медицины?

— Дай нам ещё пару часов. Заберёшь и это?

Мидтстуэн поднял ещё четыре пакета: в каждом лежал кусочек бледной плоти.

— Строго говоря, это тоже части тела.

— Алекс Мёрдо, — сказал Клементс, старший эксперт-следователь, и задрал подбородок, вытягивая кожу из-под воротника рубашки. — Уже одна фамилия должна была вызвать у полиции подозрения.

Харри услышал смех восьми других следователей за столом и нескольких коллег, подключившихся по Zoom из других частей страны. Он знал: социальные условности требуют, чтобы новичок смеялся вместе со всеми. Но не стал. Клементс бросил на него настолько короткий взгляд, что остальные вряд ли заметили, и продолжил:

— Как и Биргер Неслунд, Мёрдо оформил необычно крупную страховку жизни — в его случае на десять миллионов долларов. Как и Неслунд, вскоре он получил пулю в голову при обстоятельствах, которые должны были выглядеть как убийство. Двумя месяцами ранее Мёрдо убил жену и одного из двух сыновей и, вероятно, знал, что правда раскроется и его осудят. Поэтому он заказал собственное убийство, чтобы хотя бы оставшийся сын разбогател и продолжил семейную фамилию. Хотя фамилия была Мёрдо.

Взгляд Клементса обежал собравшихся, и Харри заставил себя едва заметно улыбнуться. Незачем портить первый рабочий день.

Клементс воодушевлённо продолжил:

— Теперь мы знаем, что Неслунд, как и Мёрдо, стоял на краю пропасти. В случае Неслунда — финансовой. Он был должен направо и налево, в том числе частным лицам, и вскоре ему пришлось бы продать квартиру, где жила его семья.

Харри отметил про себя «пришлось бы» и посмотрел на часы. Не потому, что его где-то ждали. Просто хотел убедиться: здесь время тянется так же медленно, как тянулось за стенами этого офиса в недели вынужденного безделья. Во всяком случае, когда он трезв. У спиртного и правда немного достоинств, но с ним время хотя бы шло немного быстрее. Путь к месту назначения становился немного короче.

— Что вы думаете, Холе?

Харри увидел, как к нему обратились взгляды. Увидел, чего они ждали от следователя по убийствам, о котором читали в газетах и которого даже видели по телевизору.

— Я ничего не думаю, — ответил Харри и заметил разочарование на их лицах.

Но они продолжали смотреть.

Он задумался, не выпрямиться ли на стуле. Катрине Братт однажды сказала ему: когда тело ростом сто девяносто три сантиметра — возможно, с тех пор оно усохло на сантиметр-другой — скорее лежит, чем сидит на стуле, начальство легко принимает это за провокационное отсутствие уважения, интереса или того и другого.

Харри остался лежать и провёл ладонью по щётке коротко остриженных волос. Накануне его подстриг без записи парикмахер из Лахора. Ризван не разговаривал, тратил всего двадцать минут и брал всего триста крон — желательно наличными.

Харри посмотрел в окно. Внизу тянулись железнодорожные пути от Центрального вокзала Осло. Пути, уводившие отсюда.

— У большинства за этим столом есть опыт работы в полиции, — сказал Клементс. — Но вы служили в отделе убийств, Харри. Вы расследовали убийства, и, если понадобится помощь или информация о том, как продвигается полицейское расследование, у вас наверняка сохранились нужные связи.

Харри откашлялся.

— Я охотно возьму это дело.

— Вот и прекрасно, — с тонкой улыбкой и почти без иронии сказал Клементс.

Харри понял, что слова «возьму это дело» прозвучали так, будто он считал себя вправе выбирать. Он лихорадочно искал формулировку, которая убедила бы Клементса, что он вовсе не собирается бросать кому-либо вызов в этой комнате. Но Клементс опередил его:

— Одно дело распределено, осталось пятнадцать. В Нурланне два подозрительных случая: один имущественный и один с причинением вреда. Тронхейм, можем объединить их и отправить тебя туда?

— Да, — ответил один из участников Zoom на большом экране.

Харри подавил зевок и снова посмотрел на часы.

На Яр опустились вечерние сумерки — на ворота с надписью «Filmparken» и на Кнута Грипа, который только что принёс динамометрический ключ из студии «B». Он поспешил внутрь похожего на склад здания, где размещалась студия «A». Внутри света тоже было мало. Грип знал, что гафер с помощниками устанавливают светодиодные панели и софтбоксы для офисной сцены за декорациями, но снаружи лишь четыре монитора освещали лица двадцати человек, наблюдавших за съёмкой. Слышался только диалог двух актёров за стеной декорации. Потом смолк и он.