Во-первых, ей хотелось увидеть дом, который она столько раз пыталась себе представить.

Во-вторых, ей действительно стало немного его жаль, когда она увидела, насколько близко к сердцу он принял то, что в новом сценарии его роль урезали до скромной второстепенной. Третья причина была совсем простой: она хотела поставить точку так, чтобы совершенно ясно было — это она уходит от него, а не наоборот. Ей это было нужно, а он этого заслуживал. Хотя ей было его жаль и она вовсе не собиралась этим кичиться. В конце концов, у них оставалась одна важная совместная сцена, и Теа не хотела рисковать тем, что ей помешают внешние обстоятельства. То есть внутренние.

— Ты ведь никогда не встречала Тима, — сказал Кристиан у окна. — Так что вряд ли тебе может быть настолько ужасно.

— Это ужасно в любом случае, — сказала Теа. — Его ведь и застрелили совсем рядом отсюда.

— Там. — Кристиан указал в темноту, на рощицу. — У нас там было что-то вроде студии. Тим и Грип жили чуть дальше по этой улице. Это было в те времена, когда у нас были мечты.

— Вот как. И что случилось? С мечтами, я имею в виду.

— То, что всегда случается с мечтами. Мы проснулись, и они исчезли, забылись. — Он щёлкнул пальцами. — Вернее, двое из нас не забыли. Знали, что мечту нужно осуществить. Визуализировать. Прожить. Материализовать. Что только ради этого и стоит жить.

— Кто эти двое?

— У кино как искусства есть уникальная черта: оно полностью зависит от сотрудничества, — продолжил он, словно не услышал. — Архитектурный проект, симфония или пьеса могут существовать только на бумаге и всё равно быть искусством. Но киносценарий — нет. Это всего лишь более или менее грубый инструмент, смутная отправная точка. «Оскар» за лучший сценарий получают не лучшие сценарии, а сценарии выше среднего, которым повезло: кто-то превратил их в очень хорошие фильмы.

— Не думаю, что ты рассказываешь мне что-то новое, Кристиан.

— Хорошо. Тогда посмотрим фильм. Хороший.

Он допил шампанское и подошёл к большому глубокому стеллажу, в который был встроен телевизор. Покрутил навесной замок на дверце шкафа и открыл её.

— Шкаф со спиртным, — пояснил Кристиан. — Чтобы дети не таскали.

За бутылками Теа увидела несколько DVD.

— Ты действительно пригласил меня смотреть кино?

— Считай это скорее… тизером, — сказал он и протянул ей один диск.

На обложке был толстый мужчина в женском кожаном корсете с кнутом в руке. Перед ним, прикованная к гинекологическому креслу, сидела обнажённая женщина: во рту ремнями был закреплён резиновый шар, на голове — терновый венец.

— Это… порно?

— Давай попробуем и посмотрим, что получится. Ты нос морщишь, дорогая. Не твой жанр?

— Я… э-э, не совсем понимаю, что это вообще за жанр, — сказала она, изучая обложку. — Тут… много всего.

Она уже хотела сказать, что пришла не ради порно, но с кухни донёсся громкий звон.

— Попкорн готов, — улыбнулся Кристиан и широкими шагами ушёл на кухню.

Теа встала. Старую, почтенную виллу рода Боэнг попытались осовременить. По инициативе значительно более молодой госпожи Боэнг, предположила Теа. С предсказуемо неоднозначным результатом. Чёрный дуб, каменные плиты и дизайнерские стулья, которые украсили бы более современный дом, здесь казались доставленными не по адресу.

Она подошла к шкафу и поставила фильм обратно. По названиям на корешках можно было предположить, что остальные тоже были порнофильмами пожёстче, а пара обложек, лежавших лицом вверх, уже не оставляла никаких сомнений. Может, супруги Боэнг были фетишистами, которых возбуждал S&M, — что ж, их дело. Взрослые играют во взрослые игры. Просто немного неожиданно: с Теа Кристиан никогда не проявлял подобных склонностей.

Она слышала, как он возится на кухне. Он обожал попкорн. С маслом, мёдом, трюфелями или своей маленькой фирменной добавкой — тёртым козьим сыром.

Наверное, он поймёт намёк, когда увидит, что она убрала фильм и закрыла шкаф. Если нет, она даст ему проглотить пять пригоршней попкорна, а потом объяснит: пауза в их отношениях дала ей время подумать. Сегодня она приехала, чтобы сказать ему в лицо, что всё кончено. Что надеется, они смогут остаться друзьями. И хорошими коллегами, конечно. В основном — последнее.

Она уже собиралась закрыть шкаф, когда заметила кое-что. У стеллажа была двойная задняя стенка, внутренняя — тонкая раздвижная панель, возможно, чтобы протягивать за ней провода. Но за панелью, частично скрытый ею, торчал CD или DVD. На диске что-то было написано маркером. Теа видела лишь последние четыре буквы: R-I-O-N.

Её осенила мысль. Она прижала палец к диску, осторожно вытянула его и прочла слово целиком.

MARION.

Услышав шаги Кристиана, Теа быстро сунула DVD в карман вязаной кофты.

— Не будем смотреть? — Кристиан поднял бровь и поставил на журнальный столик стеклянную миску с золотистым попкорном.

— Нет, — сказала она и села в кресло по другую сторону стола.

— Ого. — Он медленно опустился на диван. — Похоже, ты хочешь со мной расстаться.

— Нельзя расстаться, если мы не вместе, Кристиан.

— Тогда нам придётся снова сойтись. Прямо сейчас. Чтобы ты могла меня бросить. Ты заслужила право меня бросить. Теперь очередь Мэрион.

Теа передёрнуло, когда она услышала своё ласковое прозвище.

— Я просто хотела сделать всё как следует, — сказала она. — Ты мне дорог. И мы ведь продолжим работать вместе.

— Возможно. Ты будешь работать больше меня, насколько я понимаю. Идём, я кое-что тебе покажу.

— Кристиан, я…

Он уже встал и шёл из гостиной.

— Идём.

Глубокий гулкий голос, когда-то пробуждавший в ней желание, теперь звучал театрально и натужно.

Он исчез в коридоре.

— Теа?

Она мысленно выругалась и пошла следом.

Кристиан стоял в дверном проёме в конце коридора. По стенам висели написанные красками портреты жены, детей и самого Кристиана. Теа подошла.

Это была спальня.

Он указал на акварель — букет цветов под стеклом в раме над кроватью.

— Это подарок моему деду от немецкого полковника после капитуляции. Моей жене нравится. Она ведь не знает, кто художник. Иногда лучше всего воспринимать искусство непредвзято. Не позволять личности автора вмешиваться в восприятие.

— И кто художник?

— Его зовут Адольф Гитлер.

— Ты шутишь.

— Возможно. Но замечаешь, как теперь изменилась картина?

Она не отрывала взгляда от акварели. Медленно цветочные стебли превратились в тонкие руки, протянутые к ней в безмолвном отчаянном крике о помощи. Жёлтые головки цветов стали человеческими головами, наполненными газом и рвотой, красные цветы — потоками крови и разорванными лицами.

— В тесте личности у меня был высокий балл по воображению, — сказала она. — Но я ухожу, хорошо?

— Сейчас? Даже не думай. Идём, прими душ. Идём, давай…

— Нет. Я не хочу ложиться с тобой в кровать твоей жены.

— Сначала прими душ. Дай мне посмотреть, как ты…

— Нет!

Она вырвала руку из его хватки.

— Можете с Адольфом развлекаться без меня, Кристиан!

Она бросилась по коридору и услышала, что он идёт следом. Сердце бешено колотилось, и вдруг Теа осознала: Кристиан, которого она всегда считала надёжным добрым медведем, теперь пугал её. Стоило этой мысли укорениться, как она словно что-то высвободила.

Панику.

Теа схватилась за перила и помчалась вниз по лестнице в прихожую, успела подхватить с обувной полки один сапог и снять пальто с крючка, после чего вылетела наружу.

Она бежала в носках, чувствуя ступнями гравий под снегом, к воротам. С первого раза открыть их не смогла, ударила ногой по кованому железу, вскрикнула от боли. Но ворота распахнулись, и она вывалилась наружу, поскользнулась на тротуаре и выбежала на Блиндернвейен.

Машина засигналила и едва успела выйти из заноса, прежде чем пронеслась мимо. Не оглядываясь, Теа продолжала бежать; плач подступал к горлу, а взгляд был прикован к огням высоток впереди.