— Вот поэтому он такой хороший, верно? Никогда не отдыхает. — Взгляд вернулся к Харри. — Я был в кино. «Вега». Dark Water Хидэо Накаты, если знаете.

— Любишь J-horror? — сказал Харри, разглядывая Брандта. До него начало доходить, где он видел его раньше.

— Следователь, который что-то знает о кино, — сказал Брандт и одобрительно кивнул. — И да, ещё как. Шедевр Накаты, конечно, Ringu, но я считаю, что больше всего учусь на не самых удачных фильмах лучших режиссёров. Обычно именно там ремесло видно лучше всего. Видишь, чего они пытаются добиться, и тебя не отвлекает магия удачного результата. Понимаете?

— В новогоднюю ночь около полуночи где ты был?

— Тоже в кино. «Синематекет» каждый год показывает New Year's Evil. Полный зал: смесь тусовщиков и одиноких бедолаг.

— И ты был...?

— Одинокой бедолагой. И нет, я не встретил никого из знакомых, кто мог бы это подтвердить. Ни там, ни в «Веге».

— М-м. Можешь подробнее рассказать о своих отношениях с Вамом?

— Разве о таких вещах обычно не рассказывают в тёплой комнате для допросов, за хорошей чашкой кофе, двум милым полицейским, которые делают записи?

— Думаю, такая возможность у тебя тоже будет.

Брандт снова посмотрел на Витт.

— Мне нравится этот парень. Он заставляет меня верить, что убийцу поймают.

— Его поймают, — сказала Витт.

— Спасибо, приятно слышать. Антон этого заслуживает. Мы с Антоном не во всём соглашались, и бог знает, как мы ссорились. Но из этих ссор почти всегда рождался кусок хорошего кино. Или по крайней мере кино лучше, чем получилось бы без них. Хорошее кино встречается гораздо реже, чем большинство людей думает: девяносто процентов того, что снимается, — мусор. В том числе то, под чем мне самому приходилось ставить своё имя в качестве так называемого сценариста.

— Так называемого?

— Больно отдавать нечто прекрасное и знать, что это обезобразят, искалечат и неправильно поймут идиоты, а потом в титрах заявят, что эта дрянь — то, что ты написал.

— Значит, Антон Вам портил твою работу?

Брандт устало растянул губы.

— Не только он. Все, с кем я работал, портили мою работу.

— Тогда почему не режиссировать самому? — спросила Витт.

— Потому что те, кто финансирует фильмы и распределяет государственную поддержку, никогда не осмелятся сделать ставку на настоящего художника, если он уже не доказал, что у него есть публика. А публику он, разумеется, должен получить, сняв фильм, чтобы доказать, что она у него есть, — и на этом всё стопорится. Вместо этого они дают деньги людям, готовым раздвинуть ягодицы и снимать либо фильмы, рассчитанные на самый непритязательный вкус, либо политкорректные фильмы, либо коммерческую дрянь, массирующую наше национальное эго: герои-полярники, герои войны или королевская семья.

— Когда ты последний раз видел Фелисию Хение?

Харри отметил: Внезапный вопрос, похоже, не напряг Брандта.

— Пару лет назад, — сказал тот. — Она торговала собой на улице в Квадратурене и сделала вид, что не узнаёт меня. Я был достаточно тактичен, чтобы тоже сделать вид, будто её не узнал. Да я и так едва её узнал. Было печально видеть, что с ней сделала жизнь.

— Ты знал Джона Дейла?

— Я его не знал. Но он был одним из идиотов, которые считали, что могут заработать деньги, скармливая людям дрянь. И заодно переспать с какими-нибудь юными кинозвёздами.

— Получилось? — спросила Витт.

— И то и другое оказалось для него немного труднее, чем он думал. Он сбежал, поджав хвост. Буквально, если угодно.

Брандт потопал ногами по льду и потёр руки.

— Последний вопрос, — сказал Харри. — Ты знал всех трёх жертв. Можешь представить кого-нибудь, у кого был мотив их убить?

— Нет, — без колебания ответил Брандт.

— Ты смотрел видео с Вамом? — спросила Витт.

— Вы имеете в виду убийство. Да, к сожалению.

— Тогда ты знаешь, что оно снято профессионально или полупрофессионально, — сказал Харри. — Есть идеи, кто мог быть за камерой?

— Да, — сказал Брандт.

Во время последовавшей театральной паузы — Харри не сомневался: она была именно такой, нарочитой — Брандт смотрел на них как человек, наслаждающийся вниманием своей публики.

— Любой, кто когда-либо работал на съёмочной площадке. От гримёров и работников кейтеринга до продюсеров. Потому что все они убеждены, что умеют снимать кино, и только ждут дня, когда кто-нибудь даст им камеру и кресло с надписью «режиссёр».

— Кстати, я соврал, — сказал Харри. — Это был не последний вопрос. Вот он. Прямо перед тем, как Вама убили, он якобы сказал Теа Рууд, что собирается её убить. Что ты об этом думаешь?

Брандт снова посмотрел на Харри этими голубыми немигающими глазами.

— Я думаю, именно это он и хотел сделать. С моей помощью.

— Тею Рууд должны были убить?

— Не Тею Рууд, а фрейлину, которая была любовницей короля. То есть мы собирались переписать сценарий так, чтобы она погибла в Лондоне от немецких бомб до того, как они успеют стать любовниками.

— Почему?

— Потому что Антон хотел дать королю вместо неё любовника-мужчину.

Брандт надел очки, и на краткое мгновение Харри увидел своё отражение в тёмных стёклах.

— Давай я провожу тебя до машины, — сказал Харри.

— С удовольствием.

Харри подождал, пока они отойдут достаточно далеко, чтобы Витт их не слышала.

— Я видел тебя раньше.

— Такое вполне может быть. Осло — маленький город.

— Но ты слишком часто попадался мне на глаза, Брандт. Кажется, помню бар отеля. Лифт. Возле больницы. Всё за последний год. А теперь слышу, что ты звонил в страховую компанию и просил сведения обо мне?

Брандт кивнул.

— Я всегда провожу как можно больше подготовительной работы, когда собираюсь делать фильм о чём-то. Я немного следил за тобой издалека. Можно сказать, ты проходил у меня прослушивание, сам того не зная.

— Прослушивание?

— Недостаточно просто быть известным Харри Холе и иметь отличную, напряжённую жевательную мускулатуру. Мне нужно было проверить, есть ли у тебя сценическое присутствие. То излучение, которое нужно, чтобы пробиться через экран или кинополотно. Так что да, немного слежки.

— Ты говоришь, что собираешься снимать фильм обо мне?

— Точнее, документальный фильм об одном убийстве, в расследовании которого ты сыграл одну из главных ролей.

Они подошли к машине.

— Значит, тебя интересуют дела об убийствах? — спросил Харри.

Брандт направил ключ на машину, и та послушно пикнула.

— Мой лучший друг когда-то работал в полиции. Можно сказать, он пробудил мой интерес.

У Харри снова пересохло во рту.

— Как его зовут и о каком убийстве идёт речь?

— Больше сказать не могу, — сказал Брандт и сел в машину. — Ты услышишь от меня, если я пойму, что проект можно реализовать. Даже из серьёзных кинопроектов только один из двадцати в итоге попадает на экран. Хорошего дня!

Дверь захлопнулась, но Харри остался стоять и смотреть в машину, пока Брандт заводил мотор. С зеркала свисала модель самолёта — «Спитфайр», если он не ошибался. Задние сиденья были сложены, чтобы освободить место чему-то, накрытому брезентом.

Через несколько секунд он смотрел, как «Тойота» осторожно катится вниз по заснеженному склону к первому повороту.

Витт подошла к Харри.

— Что он сказал?

— Что у меня отличная напряжённая жевательная мускулатура. Что думаешь о парне?

— Обычно я мыслю диагнозами.

— У этого парня есть такие, как по-твоему?

— Не один.

— Вот как? Говоришь, он совсем безумен?

— Нет-нет. Или… я не знаю. Я просто смотрю на людей через призму диагнозов, так же как криминалист анализирует материал в лаборатории. Мы всегда находим что-то, что само по себе опасно. Но во всех веществах и в любой психике есть яд.

— Доза делает яд.

— Смотри-ка, ты и Парацельса знаешь. У тебя, у меня и у Роберта Брандта в мозге точно те же химические вещества, что у психопата, просто соотношение немного другое. Если у тебя вообще нет психопатических черт, ты не нормален.