Теа пошла в ванную и обтёрлась влажной тряпочкой.

Постоянный ритуал с Антоном заключался в том, что они ехали на Грефсенколлен и парковались в конце короткого лесного тупика, откуда можно было смотреть на Осло и одновременно оставаться в уединении. Секс у них был не всегда, но она всё равно использовала ручной душ, чтобы смыть Кристиана из влагалища.

— Ты чертовски хорошо выглядела на сегодняшнем просмотре отснятого материала, — сказал Антон, глядя в автомобильное зеркало, пока они ждали зелёного.

Это был его стандартный комплимент, словно сказать, что она хорошо выглядит сама по себе, здесь и сейчас, было бы слишком личным. И её это устраивало: в конце концов, для неё было важнее, как она выглядела в кадре.

— Спасибо, — сказала она и посмотрела на Спикерсуппу, открытое пространство между Стортингом и Национальным театром, где разбирали временные ларьки рождественской ярмарки этого года. Она увидела, как что-то — должно быть, крыса — перебежало дорогу.

— Вот бы все были как ты, — вздохнул он. — Один из пилотов — у него даже реплики не было — повернулся к камере так, что в его солнечных очках отразилась половина съёмочной группы. Скрипт-супервайзер, конечно, заметила это только после того, как мы переставились на следующую сцену. Я так чертовски устал от любителей.

— Зелёный, — сообщила она.

Он оторвал взгляд от зеркала и нажал на газ. Пристроился за фургоном, а затем снова посмотрел в зеркало, над которым покачивалась модель самолёта.

— Что ты высматриваешь?

— Чёрная «Тесла» ехала за нами последние несколько раз.

— Половина автопарка в этом городе — чёрные «Теслы», Антон. А остальная половина — белые.

— Верно, но…

— Но ты думаешь, твоя жена наняла частного детектива?

— Как я уже говорил, ей абсолютно всё равно.

— Тогда почему ты волнуешься?

Антон вздохнул.

— Мне объяснить ещё раз, Теа?

— А, эти правила уважительного поведения на работе.

— Это не просто какие-то правила, Теа, это жёсткая реальность — прямо сейчас.

Прямо сейчас, — подумала она. Как будто новые правила кинопроизводства, защищавшие сотрудников — обычно женщин — от злоупотребления властью, были временным состоянием, модной волной, которую мужчины вроде него просто должны переждать. Правила были довольно расплывчатыми, но смысл примерно сводился к тому, что, если хочешь спать с кем-то, кто ниже тебя в иерархии, нужно сначала вежливо спросить кого-то, кто выше тебя, прежде чем, возможно — и ненавязчиво, — спросить того, с кем хочешь спать.

— Ты знаешь, что продюсеры со мной сделают, если узнают, чем мы с тобой занимаемся? — спросил Антон, мрачно и медленно качая головой, будто пытался объяснить последствия глобального потепления.

— На твоём месте я бы так не волновалась, Антон.

— Да?

— Они не узнают.

— Они могут быстро узнать, если мы…

— В смысле: они не хотят узнать, Антон. Что, по-твоему, будет с бюджетом, если им придётся уволить режиссёра и искать нового посреди съёмок? Они, конечно, знают, что секс при таком перекосе власти неизбежен, поэтому ставят радар достаточно высоко, чтобы такие, как мы, могли проскользнуть под ним.

— Всё равно, можешь повторить, что никто не знает о тебе и обо мне?

— Никто-не-знает-о-тебе-и-обо-мне, милый.

Антон Вам не ответил, но нижняя губа свисала с его челюсти, как снежный карниз.

Теа иногда гадала, мучает ли его осознание того, что она умнее. Ей казалось, что он, во всяком случае, достаточно умён, чтобы это понять. К счастью для них обоих, власть была на его стороне, поэтому её превосходство не слишком его задевало, а для неё такое положение не было слишком унизительным.

Антон не прокладывал себе дорогу умом и тяжёлым трудом. По правде говоря, он более или менее оказался у цели уже в момент рождения — в артистической семье со старыми деньгами, принадлежавшей к среде, которая распределяла между своими государственные средства на поддержку кино.

Он впитал с молоком матери умение маневрировать в этих водах, балансировать между художественной ценностью и коммерцией. В нём была та непринуждённая заносчивость, которая часто отличает людей, способных приписывать любой успех собственной персоне, а любую неудачу — чужой несостоятельности или чистому невезению.

Кроме того, Антон Вам был безжалостен. Если за грандиозными, самовосхваляющими жестами Кристиана стоял большой эгоцентричный мальчишка с хорошим настроением, умевший радоваться за других и испытывать угрызения совести, то Антон Вам был человеком без самоиронии, зато в совершенстве владел искусством иронии, которой прижимал других к земле.

И этим дело не ограничивалось. Все знали историю о том, как однажды в первый съёмочный день ему принесли едва тёплый кофе, он на месте уволил ассистента продюсера, который его принёс, а потом хвастался, что это держало всю группу в тонусе до конца съёмок.

Короче говоря, в Антоне Ваме было достаточно всего, что было ей противно, чтобы она считала роль здесь и там не более чем справедливой оплатой за то, что позволяла ему спать с собой. Она вкладывала в оргазмы весь имеющийся у неё актёрский талант, и, пока это удовлетворяло режиссёра, у неё не было ни чувства вины, ни моральных сомнений.

— Она исчезла, — сказал Антон, снова посмотрев в зеркало. — Может, это была полиция.

— Ты у нас ещё и милый. Если они подозревают, что ты уже убил одну актрису, с которой работал, думаешь, они просто позволили бы тебе уехать со мной?

— Да-да, понимаю, — раздражённо сказал Антон. — Я просто на нервах, OK? Фильм отстаёт от графика, и… да, тут ещё появляется полиция, и кое-кто немного теряет концентрацию.

— Да? Кто?

— Там есть люди, которые могли желать смерти Дейлу и Фелисии. Если не теперь, то тогда, когда они были в киносреде.

Они поднялись над центром города, и по обе стороны извилистой обледенелой дороги стоял густой лес.

— Ты рассказал это полиции? — спросила Теа.

— Они не спрашивали. Или я не дал им времени спросить.

— Потому что… ты кого-то подозреваешь?

— Может быть.

Антон свернул на короткую дорогу.

— Кого?

— Я ничего не знаю. Слушай, я не хочу, чтобы ты нервничала перед игрой.

Теа кивнула. Антон принадлежал к той части буржуазии, которая так уверена в своём социальном статусе, что позволяет себе просторечные окончания и хипповую одежду. Это подчёркивало, что им не нужно так стараться, как людям с более новыми деньгами, хотя на самом деле это не делало их свободнее — лишь чуть более изощрёнными.

— Думаю, тебе тоже не стоит волноваться, — сказала она. — Одно из немногих преимуществ плохой актрисы: внешние обстоятельства почти не влияют на её игру.

— Ты не плохая актриса, Теа. Не говори так, от этого ты становишься хуже.

— Ты сам говорил, что актёр без уверенности в себе — как футболист без ног.

— Именно!

— Во-первых, это неправда. Во-вторых, мне не уверенности в себе не хватает, а таланта. Мы оба знаем, что я могу и чего не могу, Антон. Поэтому ты даёшь мне только маленькие роли. Достаточно маленькие, чтобы я ничего не испортила, но достаточно часто, чтобы ты мог немного развлечься.

— Что за чертовщина? — фыркнул Антон. — Ты утверждаешь, что я тебя использую?

— Да. Так же как я тебя. Но всё в порядке. Слушай, уже поздновато, и я устала. Так что, если мы собираемся заниматься сексом, давай сделаем это сейчас.

Она увидела, как его кадык пошёл вверх-вниз, и поняла, что убила всё желание, которое у него, возможно, было. Так и было задумано: она ведь не была уверена, что полностью вымыла из себя Кристиана.

— Не за этим я привёз тебя сюда сегодня вечером, — сказал он.

Она нахмурилась. Голос у него вдруг стал совсем другим.

— Да? — сказала она, надеясь, что он не услышит в её голосе облегчения.

— Мы больше не будем этого делать, — сказал он всё тем же чужим голосом.

Она посмотрела на него, пытаясь понять, не игра ли это, которую она не распознала.