Разговор прервался. Йельм услышал, как вздохнула Черстин Хольм. Затем снова ее голос, забиваемый треском в трубке:

— Продолжение. Ницца, третье апреля, 10 часов 52 минуты.

— Encore,[115] — раздался очень тихий голос Анны-Клары Хуммельстранд.

— Вы знаете Нанси Карлбергер?

— Нанси? Чудный маленький городок в Лотарингии?

— Вы проснулись, фру Хуммельстранд?

— Peu a peu.[116] Нанси Карлбергер? Девочка Нильса-Эмиля? Я встречалась с ней пару раз. Ничего особенного. А что случилось? Нильс-Эмиль тоже протянул ноги?

— Он убит сегодня ночью. Хочу отметить, что эта информация пока еще секретная и не подлежит разглашению.

— Mon dieu![117] Это уже похоже на «Десять негритят». А вы говорили с прислугой? С дворецким?

— Мы как раз пытаемся найти уборщицу.

— Это же, наверно, малышка Соня. Бедняжка. Она убирается в большинстве домов в той части Дьюрсхольма. Это она обнаружила его? Во всяком случае, она его точно не убивала, я гарантирую. Я никогда не видела такого застенчивого создания с тех пор, как спасла жизнь беленькой трясогузке в моем грустном давно ушедшем детстве. Ее звали Оке, трясогузка Оке. Такая невинная. С тех пор много воды утекло.

— Соня убирается и в вашем доме?

— Нет, к нам ходит другой человек, турок, он работает у нас много лет. Ираз. Ираз Эффенди. Нет, Соня негритянка. Из Сомали, я думаю. Думаю, что у нее не все в порядке с документами. Но не могу сказать точно.

— А убиралась ли она у Даггфельдта и Странд-Юлена?

— Нет, она обслуживала только Дьюрсхольм. Вы же знаете, как быстро распространяются слухи о хорошей, дешевой и честной прислуге. Не говорите мне, что не знаете.

— А вы не знаете полного имени Сони и того, где она живет?

— Нет, но это, конечно же, знает Нанси. Что вы мне все время звоните? Я надеюсь, Георг вне опасности… Кстати говоря, я вчера наболтала глупостей. Надеюсь, вы сотрете все, что не относилось к теме нашего разговора. Вы же понимаете, Георг…

— Вы имеете в виду вот этот пассаж: «А вам, фрекен Хольм, доводилось видеть, как шикарный загорелый галлийский член из совершенно вялого становится абсолютно твердым? Наблюдать эти чудесные мгновения постепенного экономического роста»?

— Какая же вы похотливая! — восторженно выкрикнула фру Хуммельстранд, а затем Йельм услышал продолжение: — Вы, наверное, сидели и мастурбировали, воображая себе гигантский орган Филиппа! Фу, как вам не стыдно!

Меняя кассету в диктофоне, Йельм не смог удержаться от того, чтобы не представить себе, как Черстин Хольм мастурбирует, слушая про член Филиппа.

Она одна в комнате. Ночь уже опустилась на полицейское управление. Она положила ноги по бокам ноутбука и приспустила свои широкие черные брюки. Ее рука в трусах, она медленно и ритмично двигается вверх и вниз. Взгляд темных глаз затуманен… но вот она раскрывает их и откидывается назад, издав приглушенный гортанный звук.

«Я как ребенок», — подумал Йельм, унимая легкую эрекцию, а в диктофоне тем временем зазвучал ясный и упрямый девичий голос:

— А как вы сами думаете? Мини, миди, макси. Макси-глубокая. Макси-похотливая. Конечно, меня дразнили, у меня была подружка-одноклассница по имени Ангел, Ангел Якобсон-Флод. Но никого, черт возьми, никого не называли в честь яхты! Это яхтам дают женские имена, но какого черта называть женщину в честь яхты?!

— Вы ненавидели своего отца за то, что он дал вам такое имя?

— В переходном возрасте да. А сейчас мне кажется, что это даже круто.

— А яхту вы ненавидели?

— Нет, я никогда не испытывала ненависти к яхте. Это было единственное, чему папа уделял время. Он заботился о ней, благоустраивал, чтобы нам там нравилось. Маму, конечно, вечно тошнило, там часто царил беспорядок, но Марре и я не обращали на это внимания, мы любили играть в нашу «угадайку».

— А ваш отец бил мать?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Нет. Отец невероятно расстраивался, когда видел, что его усилия ради мамы бесполезны. Они начинали орать друг на друга, а мы прятались в уголок или выбегали на остров, к которому приставала яхта, накрывались одеялом и продолжали играть в «угадайку».

— Что вы почувствовали, когда узнали о смерти отца?

— Я плакала, много плакала…

Йельм резко выключил диктофон, а потом промотал запись вперед. Ему подумалось, что понять другого человека по сути невозможно. Что именно управляет его жизнью, что связывает его с другими людьми?

В ранней юности он был влюблен в одну девушку-хиппи, старше его по возрасту, ее звали Ильва Якобсон-Флод, и вдруг ему представилось, что Ангел могла бы быть ее дочерью.

Жизнь расходится, как круги по воде.

Он снова сменил кассету, опять наугад.

Йельм все слушал, слушал и слушал, удивляясь старательности Черстин Хольм. Секретари, члены семей, служащие, друзья проходили перед ним нескончаемой вереницей.

Вот разговор с мужчиной, он говорит с акцентом, похожим на гётеборгский:

— Вы из Гётеборга? Наверняка вы знаете Ландветтера?

— Пожалуй, — рассеянно согласилась Черстин Хольм. — Скажите, как получилось, что Вилли сменил фамилию, а вы нет?

— Ну, я не имел ничего против фамилии Карлбергер. Она довольно… звучная. Вильям пережил развод болезненнее, чем я, ему было двенадцать, а мне все-таки пятнадцать. Мы остались с мамой и зажили совсем иначе, чем прежде. Из князи в грязи, так сказать. Вдобавок я уже сформировался как личность. Вильям был более раним. К тому же он умудрился очень быстро превратить свои личные проблемы в конфликт идеологий. Проекция, так, кажется, называется этот способ выживания.

— Как вы отреагировали на известие о смерти отца?

— Не знаю. Онемел. Не у каждого был отец, которого отправила на тот свет русская мафия.

— А откуда вы взяли про русскую мафию?

— Так было написано в «Гётеборгс-тиднинген». Я читал газеты по пути в самолете. «Афтонбладет» говорила о РАФе. «Экспрессен» винит сицилийцев. Кому верить?

Йельм остановил запись и бросил взгляд на погруженного в работу Чавеса. За окном уже начало темнеть.

Йельм решил, что следующая кассета будет последней. Он вставил ее в диктофон и услышал голос Черстин Хольм:

— Беседа с Рикардом Франценом, третье апреля, 12 часов 16 минут.

— Я хочу, чтобы это было зафиксировано, — резко произнес бывший судья Рикард Францен. — Чтобы мое мнение было отражено во всей полноте. Как вы, красавица моя, вообще осмелились прийти сюда после того, что сотворили ночью с моим сыном?

— Мы очень сожалеем о случившемся, но вы могли бы просветить нас, что у вас есть сын, что у него есть ключи и что он может ворваться в дом посреди ночи с белыми следами кокаина на носу.

— Я никогда не думал…

— Первый вопрос. Одного из членов ордена Мимира, не входившего в орден Скидбладнира, зовут Георг Хуммельстранд. Вы его знаете?

— Георга? Конечно.

— Как он отнесся к отделению ордена Скидбладнира?

— Не совсем позитивно. Вы хотите сказать, что продолжаете расследовать линию ордена? Несмотря на Карлбергера?

— А откуда вы это знаете? Эта информация не обнародована.

— Черт возьми, у меня могут быть свои каналы! Это же приведет вас в тупик!

— Расскажите о Хуммельстранде.

— Он был очень возмущен. Для него устав ордена Мимира являлся непреложным законом, а нас он считал предателями. Он принадлежал к маленькой ненавидящей нас группе, именно из-за нее я поверил, что могу стать следующей жертвой.

— Назовите еще имена.

— Оскар Бьеллерфельдт, Нильс-Оке Свэрд, Бенгт Клинт, возможно, Якоб Рингман.

— В чем состояли ваши разногласия? Конкретно?

— В деталях ритуала. В высшей степени тайных. Особенно для женщин.

— Правда, что тогдашний инспектор отдела по борьбе с наркотиками Стокгольмской полиции Ян-Улов Хультин в 1978 году задержал Рикарда Францена-младшего за хранение и распространение наркотиков и, настойчиво преодолевая серьезное сопротивление, добился того, чтобы ваш сын был арестован и предстал перед судом, однако Верховный суд Швеции, в котором вы тогда были судьей, освободил его из заключения?