— Несколько лет они жили на прежнем месте. Потом жена покончила с собой. Сын попал сначала в детский дом, потом к приемным родителям.

— Сколько лет было мальчику?

— Если не ошибаюсь, ему было одиннадцать, когда погиб Дженнингс.

— Я думаю, он все видел.

— Что все?

Йельм пригладил волосы и постарался изъясняться внятно:

— Он видел, как “работает” отец.

Набрав побольше воздуха, он продолжил:

— Это объясняет разницу между первой и второй серией, это также объясняет, зачем К приехал в Швецию. Первая серия — дело рук Уэйна Дженнингса, как вы и предполагали, Рэй. Он профессионально казнил людей, с какой целью — поговорим позже. Вторая серия — дело рук человека, пережившего тяжелую психическую травму. Сына Дженнингса. В возрасте девяти-десяти лет он, видимо, застал отца за “работой” и пережил сильное потрясение. Но этот эпизод был кульминацией, которой предшествовали все прочие составляющие “счастливого” детства: побои, безразличие, равнодушие и прочие “радости”. Когда отец умер, его щипцы достались сыну. Он видел, как отец с их помощью выполнял страшные действия, которым место лишь в кошмарных снах. Малейшие движения отца навеки запечатлелись в памяти сына. Сын сохранил щипцы, хотя они ему вроде бы ни к чему, он не убийца, он сам жертва. Но проходят годы, и в его жизни что-то происходит. Например, он откуда-то узнает, что отец не погиб. Я убежден, что Уэйн Дженнингс жив, что его смерть — просто инсценировка, хотя и сложная, предполагающая наличие некоторых дополнительных возможностей, которые у Дженнингса, без сомнения, были. Перед тем как залечь на дно, Дженнингс совершает еще парочку убийств, прежде всего чтобы запутать вас, Рэй, и так сказать, посмертно реабилитироваться. После семнадцатого и восемнадцатого убийства вы предстаете перед судом. Дженнингс наконец уезжает из страны. Убийства прекращаются. Вдова Дженнингса сводит счеты с жизнью — то ли она вдруг узнает, что ее муж — кентукский убийца, то ли знает об этом давно и ломается от тяжести ноши. Когда, уже будучи взрослым, сын узнает, что отец жив, он понимает, что смерть матери тоже на его совести, и находит конкретного виновника всех своих бед. Душа молодого человека искалечена, жизнь беспросветна. Он становится убийцей. Он нападает на своих жертв в припадке безумия, возможно, выплескивает негативные эмоции, возможно, удовлетворяет жажду убийства, точно мы пока не знаем, но все это лишь подготовка к единственному убийству — убийству отца. Каким-то образом он узнает, что отец живет за границей, в Швеции, и решает выследить его. У него есть надежное укрытие в Швеции — дом, расположенный в удобном месте, в нескольких милях к северу от Стокгольма. Туда он отправляется с фальшивым паспортом и ждет. Что происходит потом, неясно, но так или иначе у нас не один, а два кентукских убийцы.

Ларнер упал в кресло и закрыл глаза.

— Я так хорошо помню этого парнишку, — медленно проговорил он. — Он уже тогда казался странноватым, вы правы. Всегда сидел у мамы на коленях, молчал, вел себя почти аутично. Но это кое-что объясняет. А ты, Джерри, что скажешь?

Шонбауэр уселся на стол и принялся болтать ногами, похоже, так ему было легче думать. Он болтал и болтал ногами, и вот уже скрип стола под ним сделался нестерпимым. Наконец он произнес.

— Мысль смелая. Но попробовать стоит.

— Кроме того, проверить ее нетрудно, — добавила Черстин. — У вас есть телефонный справочник?

Посмеиваясь, Ларнер бросил на стол толстый телефонный справочник. Черстин лихорадочно зашуршала страницами. Потом безо всяких объяснений вырвала одну.

— В Нью-Йорке только один Ламар Дженнингс, — объявила она. — В Квинсе.

— Let’s go[70], — только и сказал Ларнер.

По пути к машине они зашли в комнату, запертую на четыре обычных и три кодовых замка. Из большого металлического шкафа Ларнер достал два комплекта оружия в плечевой кобуре и отдал шведам.

— Чрезвычайная ситуация, — объяснил он и вышел из комнаты. Шведы внутренне подобрались, готовясь к самому худшему, и последовали за ним.

Дом был самый обычный, многоквартирный, он ничем не отличался от десятков других таких же домов в квартале, прилегающем к широкому Северному бульвару. Бедность, но не нищета. Не хоромы, но и не гетто. Подъезд темный и грязный. Здесь давно не убирались, на лестнице валяется мусор.

Они поднимались наверх, этаж за этажом. Становилось все темнее и жарче. Воздух на лестнице был затхлым и пыльным. Пот тек по лицу.

Вот наконец нужная дверь, одна из многих, выходящих на эту лестничную клетку. Рядом незаметная табличка с фамилией Дженнингс.

Они одновременно достали оружие, все четверо. Зубы крепко сжаты, дыхание прерывистое. В своей физической подготовке они были уверены, но боялись слабости душевной, той, которую рождает привычка к благополучию. Они стояли у логова льва. Какие грубые извращения человеческой натуры они увидят за дверью?

Шонбауэр позвонил. Никого, в квартире тишина. Он осторожно нажал дверную ручку. Заперто. Короткий взгляд на Ларнера, едва заметный кивок, и Шонбауэр бьет по двери так, что летят щепки. Хватило одного удара. Великан бросился в квартиру, остальные за ним, словно за гигантским щитом.

Внутри никого не оказалось. Слабый свет, ворвавшийся вместе с ними с лестничной клетки через выбитую дверь, был единственным источником освещения. По мере того как глаза постепенно привыкали к темноте, они начинали различать окружающие предметы. В комнате было почти пусто. Пусто, голо и пыльно. Воздух спертый и горячий. Клочья пыли, потревоженные их вторжением, постепенно оседали на прежние места. Никаких человеческих скальпов на стенах, никаких свидетельств сделки с дьяволом. Совершенно пустая однокомнатная квартира с письменным столом и кроватью. Пустой холодильник и пустой туалет. Единственное окно закрыто черными рольставнями.

Ларнер поднял ставни. Солнечные лучи хлынули в комнату, и их безжалостный свет мгновенно сделал видимым то, что до этого скрывалось от глаз полицейских: следы человеческой жизни, следы пребывания Ламара Дженнингса в этой квартире.

Йельм подошел к пустому письменному столу. На нем лежал полусожженный клочок бумаги и кучка пепла, въевшегося в деревянную поверхность. Хозяин квартиры сжигал мосты, а, может быть, заодно и свое жилище. Прощальный пожар. Йельм протянул руку к кучке пепла.

— Ничего не трогайте, — предупредил Ларнер и вытащил из кармана резиновые перчатки. — Вы пока только наблюдатели. Джерри, посмотри, кто там есть из соседей.

Шонбауэр вышел. Ларнер продолжал разглядывать кучку пепла.

— Он хотел устроить пожар? — спросил Йельм.

— Не думаю, — ответил Ларнер, глядя на кусок бумаги. — Работа для экспертов. Не трогать и не двигать до их приезда.

Он достал из кармана пиджака мобильный и набрал номер:

— Эксперты-криминалисты, группа быстрого реагирования, — коротко произнес он. — Квинс, Харпер-стрит, 147, девятый этаж. Срочно.

Убрав телефон в карман, Ларнер приказал:

— Встаньте с другой стороны стола, осторожно, любое движение воздуха может стоить нам целого слова.

Йельм осторожно отодвинулся. Каждое движение может стоить целого слова. Ларнер аккуратно вытащил верхний ящик стола. Там лежал только один предмет. Но и его было достаточно. Одобрительно хмыкнув, Ларнер покачал головой. Улика была даже слишком очевидной. В ящике лежало старое фото улыбающегося Уэйна Дженнингса. В его шее торчала булавка, он был пришпилен к днищу ящика, как пойманная бабочка.

— Это я возьму себе, — пробормотал Ларнер. — Двадцать лет, — прибавил он как бы про себя. — Как ты, черт побери, это сделал? Я ведь видел, как ты горел. Видел твои зубы.

Он вытянул следующий ящик. Там лежали обрывки каких-то бумаг, клочки размером с почтовую марку. На одном виднелась дата.

— Дневник? — спросил Йельм.

— Он постарался все уничтожить, но и того, что осталось, хватит, чтобы понять, через какой ад он прошел, — сказал Ларнер.