Теперь они замолчали вдвоем, обдумывая возможный сценарий.

— Пошли? — наконец спросил Йельм.

Чавес кивнул.

Они прошли пустынными кварталами, миновали улицу Хантверкаргатан, пересекли площадь Кунгсхольмсторг, поднялись по Пиперсгатан, казалось, они замыкают круг. Или сжимают кольцо осады. Косой дождь хлестал их по лицу. У лестницы они повернули, вскарабкались вверх, к Кунгсклиппан, и вошли в дом. У дверей Чавес достал пистолет и сказал:

— Она могла его предупредить.

Йельм секунду колебался, потом тоже достал служебное оружие и позвонил в дверь.

Лабан Хассель открыл сразу. Он безразлично посмотрел на пистолеты и тихо сказал:

— Не валяйте дурака.

Сценарий рассыпался, как карточный домик. Лабан Хассель был или чрезвычайно опытен, или совершенно неопасен.

Они прошли за ним в темноту. Рольставни снова были опущены, экран компьютера лил голубой свет в комнату. Чавес опять открыл ставни. Солнце уже зашло, и Лабан лишь слегка поморщился от бледного света. Казалось, ему были чужды все человеческие реакции.

Он сел и вперил взгляд в старый стол. Все было так же, как в прошлый раз, и все было иначе. Они остались стоять, держа наготове оружие. Хассель беспрекословно дал себя обыскать.

— Элизабет Бернтссон звонила из издательства, — спокойно произнес он. — Она советовала мне бежать.

— “Не пытайся меня искать”, — сказал Йельм, сел на стул и убрал пистолет в наплечную кобуру.

Лабан Хассель криво улыбнулся.

— Пробирает, правда?

— Вы его убили? — в упор спросил Йельм.

Лабан резко поднял голову и устремил на Йельма горящий взгляд:

— Хороший, очень хороший вопрос.

— Есть ли на него хороший ответ?

Но Лабан уже замолчал. Он сидел, крепко сжав челюсти, и смотрел в стол.

Йельм решил зайти с другой стороны.

— Что произошло в январе?

Молчание. Новая попытка:

— Мы знаем, что три года назад вы поступили в университет, но так и не прослушали до конца ни одного курса. Предположим, сначала вам дали образовательный кредит[40]. Но потом обман обнаружился, так на что же вы жили в последующие два года?

— Пособие, — коротко ответил Лабан Хассель. — Кажется, это называется денежное пособие рынка труда[41]. Потом оно тоже закончилось.

— В январе этого года.

Хассель посмотрел на него.

— Вы не знаете, как унизительно просить “социалку”. Когда тебе не доверяют и проверяют каждое твое слово. Вы не знаете, что значит услышать отказ. “Дело в том, что ваш отец очень популярен и хорошо обеспечен, и у нас нет оснований выплачивать вам социальное пособие”. Мало того, что он испортил мне жизнь, так мне еще из-за него пришлось от голода умирать!

— И вы возненавидели его еще больше…

— Первая угроза была спонтанной. Я просто набрал на компе то, что чувствовал. Потом я понял, что могу посылать ему письма. Постепенно это превратилось в идефикс.

— Почему вы угрожали убить своего сводного брата Конни?

Лицо Лабана Хасселя исказила гримаса отвращения.

— Это единственное, о чем я сожалею.

— Отрезать голову шестилетнему ребенку и кончить в его перерезанное горло — это…

— Перестаньте. Я угрожал не мальчику, а своему отцу.

— Вы знакомы с Конни?

— Я с ним довольно часто встречаюсь. Мы друзья. Мы даже с его матерью, Ингелой, по-моему, неплохо ладим. Мы почти ровесники. Знаете, где я ее первый раз увидел?

— Где?

— Мне было лет четырнадцать-пятнадцать. Мы с мамой гуляли по Хамнгатан. И мало того, что меня, здорового дылду, повели, как маленького, гулять с мамой, так мы еще на другой стороне улицы увидели отца с Ингелой. Он нас заметил, но нисколько не смутился, а наоборот, стал у нас на глазах лапать эту семнадцатилетнюю девчонку. Зрелище было о-го-го…

— Это было еще до развода родителей?

— Да. Конечно, ситуация дома была накаленная, но все же мы были семья, хотя бы внешне. А после этого уже никаких иллюзий не осталось.

— Что значит “накаленная”?

— Считается, что для детей лучше, когда родители открыто конфликтуют, чем когда они сдерживаются и лицемерят. Это очень опасно, ведь дети все чувствуют. В нашем доме царило ледяное молчание. Это был ад, потому что в настоящем аду не жарко, в аду холодно. Ад — это абсолютный ноль. Все свое детство я дрожал от холода в аду. Отец постоянно отсутствовал и даже если обещал, например, прийти ко мне на футбол, никогда не приходил, это повторялось из раза в раз. А уж когда он являлся домой, от него несло таким холодом, что всю квартиру сразу замораживало.

— У вас способности к литературе, — сказал Йельм, — это видно. Зачем растрачивать их на письма с угрозами отцу?

— Я думаю, это был своего рода экзорцизм, — задумчиво проговорил Лабан. — Мне нужно было изгнать из души дьявола. Дьявола холода. В принципе, мне даже посылать ему это дерьмо было необязательно.

— Лучше бы роман написали…

Лабан часто-часто заморгал и уставился в глаза Йельму. Похоже, между ними начал устанавливаться контакт.

— Возможно, — произнес он. — Хотя, с другой стороны, мне было интересно увидеть его реакцию. Посмотреть, как он себя будет вести при встрече. Какая-то глупая тщеславная надежда на то, что он доверится мне, своему сыну. Если бы он хоть раз обмолвился, что ему угрожают, я бы тут же прекратил писать. Но нет. Он ничем себя не выдал. При встречах всегда держался одинаково, одни и те же слова, одни и те же дурацкие прибаутки. Я думаю, ему даже в голову не приходило, что зло, в котором его обвиняют, это зло, причиненное им как отцом.

— А вот с этим позвольте не согласиться, — раздался от окна голос Чавеса. — Знаете ли вы, какой пароль был в компьютере вашего отца?

Лабан Хассель посмотрел на него.

— Лабан, — сказал Чавес. — Л-А-Б-А-Н.

— Как вы думаете, зачем Элизабет Бернтссон позвонила вам? — спросил Йельм. — Она даже была готова взять вину на себя, лишь бы выгородить вас. Почему она подозревала вас в написании этих писем?

— Как вы думаете, почему отец сохранил ваши письма в папке под названием “Ненависть”? — добавил Чавес. — Судя по статистике, каждый из этих файлов он читал не меньше десяти раз.

— Вы ждали, что он сделает первый шаг, а он ждал первого шага от вас, — заключил Йельм.

Лабан сидел с отрешенным видом. Но Йельм, не дав ему опомниться, пошел в атаку:

— Что случилось месяц назад? Почему ты вдруг начал засыпать его е-мейлами?

Лабан медленно поднял глаза, со стороны казалось, что это движение причиняет ему физическую боль. Однако взгляд, устремленный на Йельма, был на удивление ясным.

— Именно тогда я сблизился с Ингелой. Она рассказала про Конни, про его рождение, про то, что отец никогда не пытался его повидать.

— Что значит “сблизился”?

— Я решил убить его по-настоящему.

Йельм и Чавес затаили дыхание. Йельм лихорадочно пытался сформулировать вопрос. Спросил так:

— Вы бомбардировали его письмами, чтобы убить?

— Да.

— В последнем письме вы пишете, что знаете о планируемой поездке в Нью-Йорк, и угрожаете убить, лишив даже возможности кричать от боли. Вы знаете, как он умер?

— Его убили.

— А точнее?

— Не знаю.

— Ему блокировали связки и пытали, пока он не умер, и никто не мог слышать его крики. Когда вы поехали в Нью-Йорк?

— Я не…

— Когда? Вы находились там все время или приехали в аэропорт прямо перед вылетом самолета?

— Я…

— Откуда вам известны методы кентукского убийцы?

— Откуда у вас паспорт Эдвина Рейнолдса?

— Как вы проскользнули мимо полиции в Арланде?

Лабан Хассель не сводил широко открытых глаз с полицейских и молчал.

Йельм наклонился к нему и проговорил с расстановкой:

— Где вы находились в ночь со второго на третье сентября?

— В аду, — произнес Лабан еле слышно.

— Там вы должны были встретить отца, — ответил Чавес. — Ближе него к аду в то время, наверно, мало кто подобрался.