Чавес быстро занял позицию в главном вестибюле. Пробравшись через пока еще редкую толпу путешественников, он уселся на скамейку возле автомата с кока-колой, откуда ему было отлично видно всю подотчетную территорию и людей, проходящих через таможню. Взгляд его сразу стал внимательным и цепким. Концентрация — максимальной.

Полминуты спустя свое место занял и Гуннар Нюберг, уже почти пришедший в себя после путешествия на вертолете. Он уселся за столиком кафе, повернув потное лицо так, чтобы видеть и свою половину вестибюля, и Чавеса. Испытывая непреодолимое желание взбодриться, он заказал энергетический напиток, который помнил еще по тем временам, когда занимался бодибилдингом, но, опрокинув залпом пол-литра жидкости, пришел к выводу, что современные напитки — бурда, настоянная, очевидно, на потных носках и майках. Как бы то ни было, но водный баланс он восстановил, одновременно восстановив и запас скептицизма.

Пока эти двое рассаживались по местам, пятеро остальных прошли линию таможенного контроля в противоположном основному потоку направлении. Остановившись возле заметно нервничающих таможенников, Хультин перекинулся с ними парой слов, а четверка его сотрудников двинулась дальше, в зал выдачи багажа. После разговора с таможенниками Хультин выбрал себе место в конце длинной очереди к окошку обмена валюты — оттуда хорошо просматривался зал. Следующим от группы отделился Йельм — он замер возле неподвижной багажной ленты, стараясь как можно меньше походить на полицейского. Но чем больше он старался, тем хуже у него получалось. Поняв, наконец, что еще немного — и на голове у него включится мигалка и завоет сирена, он бросил свои старания и тут же, как ни странно, стал держаться намного более естественно. Сев на скамью, он стал “читать” брошюру, не понимая ни строчки из прочитанного.

Нурландер и Хольм прошли еще немного вперед и встретились с важным чиновником, который провел их в кабины паспортного контроля, где их усадили на маленькие неудобные табуретки позади пограничников. Даже если бы кто-то из посторонних и увидел их, то подумал бы, что это резервные сотрудники, отдыхающие в ожидании большого наплыва пассажиров.

Арто Сёдерстедт остался один. Он миновал очередь людей, стоящих на паспортном контроле, и, обогнув медлительных пассажиров, устремился дальше, к эскалатору, ведущему в транзитную зону. Ему не пришлось сверяться с мониторами, чтобы найти нужный выход. Достаточно было посмотреть на группу мужчин, сидевших с целеустремленным и очень “полицейским” видом возле выхода номер десять, и все сразу стало ясно. Сёдерстедт собрал полицейских и расставил их по местам. Быстро оценив ситуацию, он понял, что по-настоящему уединенным местом в этой зоне являются только туалеты, направил в каждый из туалетов по полицейскому и проверил, чтобы двери служебных помещений на этаже были заперты. Оставались бутики такс-фри[14], бары и кафе. В баре он поставил констебля Адольфссона, которого с большой натяжкой можно было принять за подгулявшего туриста.

В транзитной зоне пока еще было немноголюдно. Сёдерстедт плюхнулся на стул возле выхода десять и стал ждать. Мимо него тянулись отдельные запоздавшие пассажиры с предыдущих рейсов.

Небольшое движение, вдруг начавшееся в зале, заставило его надеть на ухо ненавистную улитку телефонной гарнитуры — Сёдерстедту всегда казалось, что она давит ему на мозги. Рядом с названием рейса “SK-904” из Нью-Йорка на мониторе замигало роковое словечко “приземлился”. Сёдерстедт перевел взгляд направо и через большое панорамное окно аэропорта увидел движущийся самолет. Нажав на кнопку под брючным ремнем, он откашлялся и произнес:

— Гриф приземлился.

Он встал с кресла, поправил галстук, повесил на плечо сумку и замер, закрыв глаза. Дети капризничали, родители кричали то истошно, то просто сердито. Обученный персонал с натренированными улыбками умело сдерживал напор пассажиров второго класса.

Он стоял совершенно спокойно. На него никто не обращал внимания. Он ни с кем не встречался взглядом. Он никогда ни с кем не встречался взглядом.

Скоро очередь пришла в движение. Пробка рассосалась, и он неспешно двинулся вперед: сначала по самолету, потом по гулкому металлическому полу перехода, потом через шаткий рукав.

Он приземлился. Он прибыл на место.

Теперь круг замкнется.

Теперь он возьмется за дело всерьез.

Интересно, сколько человеческих лиц мозг может зафиксировать, прежде чем они начнут сливаться воедино. Сёдерстедт насчитал около пятидесяти. Вскоре пассажиры из Нью-Йорка превратились для него в безликую серую массу. Причем больше всего в этой толпе было именно мужчин среднего возраста европейского типа, путешествующих в одиночку. Он не видел никого, кто выделялся бы из этого потока. Пассажиры вполне организованно двигались по транзитной зоне, никто не делал попыток сбиться с курса. Некоторые заходили в туалет и вскоре выходили оттуда, другие ненадолго заглядывали в бутики, третьи брали в кафе бутерброды, платили за них в кассе и, заморив червячка, шагали дальше. Несколько человек зашли в бар и попытались завести с разговор с Адольфссоном, но быстро отстали, удивленные его отсутствующим видом.

“Туристам будет о чем посплетничать”, — подумал Сёдерстедт.

Первые пассажиры самолета, прибывшего из Нью-Йорка, начали спускаться по лестнице к паспортному контролю.

— Они подходят, — сказал Сёдерстедт вслух и, оглянувшись по сторонам, увидел, что кроме него в зале никого не осталось.

Слова, сказанные Сёдерстедтом, эхом отозвались в ушах Черстин Хольм. К этому времени она уже почти составила прошение об отставке — от газов, которые потихоньку пускал пограничник, в тесной будке было нечем дышать. Нет, это не для нее. Но тут в окошко кабины стали заглядывать американцы, и мысли о запахах отошли на второй план. Пограничник ловко и незаметно фотографировал каждый паспорт подключенной к компьютеру камерой. Фотография и фамилия тут же регистрировались в компьютере. Так что, как минимум, фотография убийцы у них будет.

Люди шли и шли. За каждой улыбкой и каждым зевком ей мерещился безжалостный убийца. Но реальных подозреваемых не было. Один раз Черстин, правда, чуть было не позвала Хультина: мужчина, у которого, как оказалось, дергается уголок глаза, очень долго не хотел снимать свои темные очки. За исключением этого инцидента все пока шло гладко и спокойно.

У Вигго Нурландера ситуация в кабине складывалась несколько иначе. Он был единственным человеком в “Группе А”, который считал год, прошедший после расследования “убийств грандов”, замечательным. Во время расследования на его долю выпали немыслимые приключения: потеряв от ярости осторожность, он попал в руки эстонских мафиози и был ими распят. Вернувшись с того света, Нурландер заново полюбил свою холостяцкую жизнь. Он начал тренироваться, пересадил волосы и полюбил слабый пол. Израненные ладони придавали ему в глазах женщин особый шарм. В его кабине пограничником была девушка, и он сразу начал с ней флиртовать. Так что к моменту прибытия американцев она уже мысленно формулировала прошение об отставке, жалуясь на сексуальные домогательства.

Но лишь только появились первые пассажиры, Нурландера как подменили. Он так загорелся и вошел в роль, что видел серийного убийцу в каждом туристе, и после третьего звонка Хультину, на сей раз по поводу восемнадцатилетнего темнокожего наркомана, получил такой нагоняй, что сразу вспомнил прошлое и стал более осторожен в оценках, — как он это для себя сформулировал.

Нурландер уже несколько минут пребывал в вынужденном молчании, когда вдруг появился хорошо одетый мужчина лет сорока пяти и с уверенной улыбкой передал паспорт девушке-пограничнику, которая быстро сфотографировала и фото, и фамилию “Роберт Е. Нортон”. Но тут мужчина увидел за плечом девушки Нурландера. Улыбка в мгновение ока исчезла с его лица, он быстро замигал и начал оглядываться. Потом рванул к себе паспорт и побежал.