– Вы сможете подъехать ко мне сегодня к семи часам? – по-стариковски задребезжал голос Сурнитского.

– Да, смогу.

– Записывайте адрес.

Люба подумала, что Сурнитский – человек старой закалки: не сказал, что скинет адрес, а продиктовал. Ориентируется ли этот старик в современных реалиях? Но выбора большого не было, и вечером Люба отправилась к Александру Михайловичу Сурнитскому.

Маленький старичок, похожий на доброго гнома, ласково смотрел на Любу, но, когда стали обсуждать детали дела, он преобразился – взгляд стал цепким, губы сжались, в голосе пропала мягкость, Любе показалось, что гном даже стал выше ростом.

– Александр Михайлович, а могу я отсудить часть строительной фирмы мужа? Я ведь не принимала участия в этой его деятельности.

– Любовь Александровна, Вы имеете полное право на пятьдесят процентов доли в уставном капитале, то есть половину прибыли. Даже если Вы не участвовали в ведении бизнеса, бизнес, зарегистрированный в браке, считается совместной собственностью.

Сурнитский подробно объяснял, что следует делать, а Люба слушала, но до конца не верила, что ей придётся с Михаилом делить то, что он строил, создавал, что они обсуждали вечерами за семейным столом.

– Итак, подытожим, к моменту, когда Вы начнётся бракоразводный процесс, Вам надо иметь все документы на приобретённую за время совместного проживания недвижимость, желательно подлинники; также надо знать все счета Вашего супруга, чтобы наложить на них арест; ну, и по компании тоже бумаги должны быть представлены. И настоятельно советую не затягивать со сбором документов.

Люба возвращалась от адвоката в глубокой задумчивости: она до мельчайших деталей знала всё о больничной документации, но домашние документы были во введении Михаила, она даже до конца не представляла, какой недвижимостью он владеет. Квартира и дом – это понятно, но вот в прошлом году в Турции нарисовалось жильё. Михаил сначала сказал, что товарища, потом оказалось, что его – такой сюрприз. Интересно, какие сюрпризы у него ещё в запасе. В кабинете мужа стоял сейф с бумагами, но какие именно документы там хранилось, Люба прежде не любопытствовала: понятно, что там рабочие справки, связанные со строительством, но, может быть, и не только они. Надо будет, придя домой, посмотреть; шифра она не знала, но подобрать несложно: муж всегда ставил паролями дни рождения – свой, жены или дочери.

Однако вернувшись домой, Люба даже не подошла к кабинету мужа. Едва переступив порог, она почувствовала тяжесть, какой не бывало у неё никогда прежде. Она бродила по квартире, не находя себе места. Вот в этом кресле вечерами сидел Михаил, а теперь это кресло пустует и всегда будет пустовать, это забытая трубка её мужа, лежит на комоде, напоминая о его совсем недавнем присутствии. Каждая вещь говорила: «Ещё неделю назад ты была не одна. А теперь и всегда будешь одна». Люба не смогла заставить себя поесть – извлеченные из холодильника йогурт и сыр так и остались лежать на кухонном столе. У Любови Александровны, всегда умевшей собраться силами и взять себя в руки, не было сил есть, не было сил думать о каких-то документах, не было сил ни на что. Видимо, запас прочности иссяк. Всю неделю, проплакав ночи напролёт, утром она, стиснув зубы, старалась высушить слёзы, покрасить зареванное лицо и выйти из дома с безмятежной улыбкой, так, чтобы никто не подумал, что она наполовину мертва. Неделю держалась, и вдруг руки опустились.

Люба позвонила Людмиле:

– Мила, давай никуда не поедем.

– Это ещё почему? – удивилась подруга.

– У меня нет сил куда-то ехать. Я не хочу никого видеть, ни с кем общаться.

– Здрасьте! Ты дома совсем сдохнешь от тоски, а так, в поездке сместишь внимание с Мишкиного ухода. Как решили, так и сделаем. Собираемся и в субботу выезжаем. Ключи от дома тебе отдали?

– Ключи у меня. Хочешь, можешь без меня поехать. Возьми кого-нибудь и поезжайте. Или по горячему к туру к морю лети.

– Ты предлагаешь мне загорать и думать: повесилась ты или отравилась в одиночестве.

– Ничего со мной не будет. Просто я ничего не хочу, как-то разом всё опротивело. Мил, у тебя когда-нибудь была депрессия?

– Нет, мне это не по карману.

– А ко мне депрессия пришла, села рядом, обняла и заплакала, потому что она сама в шоке от происходящего.

– Шутить можешь, значит, в себя придешь. Хотя шутка, скажу прямо, такое себе.

– А я и не шутила.

Ещё день у Любы прошёл в терзаниях, а субботним утром она под присмотром Милы обречённо собрала вещи и отправилась в Костромскую область, Чухломский район, деревню Луконино.

Середина августа в Средней полосе – это рай. Солнце уже не палит жаром, а светит мягко, ласково, воздух наполняет аромат свежескошенного сена, лес манит грибами, а в садах ветки гнутся от тяжести яблок и груш, но рядом всегда таится легкая грусть, оттого что укорачиваются дни, а ясные звёздные ночи становятся длиннее, на берёзе заметны первые жёлтые листья и осенняя прохлада всё чаще напоминает о себе.

Люба вела машину по Ярославскому шоссе, стараясь думать только о дороге, но не получалось:

– Я понимаю, что мне одной такие хоромы ни к чему. С кем мне там аукаться? А у Михаила ребёнок будет, и возможно, не один, – делилась Люба с Милой наболевшим. – Но получается, что он меня просто вышвыривает и из жизни, и из квартиры. Решил всё про меня, определил моё место.

– Да успокойся. Вернёмся, займешься сбором документов, какие адвокат прописал.

Люба именно так и решила: уехать в это неизвестное Луконино и неделю ни о чём не вспоминать, чтобы дать отдохнуть своему воспалённому сознанию.

– Ты когда-нибудь в деревне жила? – поинтересовалась Люба у подруги.

– Летом, у бабушки в Федосьино. Сейчас там Москва, а я ещё помню деревню, конюшня колхозная рядом с бабушкиным домом стояла, георгины в палисадниках. Это станция Мичуринец, от Киевского вокзала на электричке полчаса.

– Ну, это, считай, близкое Подмосковье. Наверняка вся деревня в Москву на работу ездила.

– Конечно, и на работу, и на учёбу. У меня мама, когда в техникуме училась, быстрее на занятия доезжала, чем многие из её группы, кто в Москве жил.

– А в настоящей деревне жила, чтобы избы среди чащоб и болот? Мне Костюк говорил, что там вокруг леса и никакой цивилизации.

– Однажды на съёмки в Вологодскую область ездили, там такая вот натура была, деревенская-предеревенская. Но я там не жила, просто приезжали, снимали и ночевать в гостиницу возвращались.

– А я в таких местах даже на съёмках не бывала. Костюк предупредил, что в доме только электричество, а вода из колодца, отопление печное, все удобства на улице, – Люба представила чужой холодный дом на краю деревни и поежилась: а если там из леса приходят голодные волки или медведи, вот будет релакс.

– Пока тепло, топить не будем. А то сожжем избу твоего коллеги к чёртовой матери.

– Хорошо бы только избу, а не всю деревню. Он мне пару контактов дал – там его какая-то дальняя родня живёт, сказал, что помогут освоиться.

– Тогда тем более, чего переживать? Люди помогут, – Мила была настроена позитивно, её всегда манило новое и неизведанное. – Сколько нам ехать?

– Навигатор предполагает, что ещё четыре с половиной часа.

Навигатор не обманул. Ровно через четыре с половиной часа они выехали к реке с забавным названием Соня, на берегу которой раскинулись луконинские избы. Дорога, петляющая по неровностям среди огромного луга, словно предлагала путницам выйти из автомобиля и неспешно прогуляться, собирая букет полевых цветов.

– Смотри, художник на плеере, а ты говорила, что цивилизация здесь не бывала, – Мила указала на сидящего за этюдником мужчину. – Притормози-ка!

– Зачем? – недовольно спросила Люба, но остановила машину.

– Извините, это Луконино? – опустила стекло Людмила и указала на избы впереди.

– Луконино, – мужчина приветливо улыбнулся.

– Спасибо! – проворковала Мила, и автомобиль тронулся дальше.