- Это ты меня так успокаиваешь?

- Да.

- Работает, - призналась я. - Действительно легче знать, что это все когда-нибудь закончится, и жизнь вернется на круги своя.

- Вот и хорошо, - подмигнул Алекс.

Разговор с отцом Алекса, правда, состоялся до аудиенции: император принимал иностранных послов, явившихся со срочным визитом, и нам было предложено подождать в гостиной. Дмитрий Морозов расспрашивал меня об академии, не про то, что с нами произошло, не про Дверь Предела, а про занятия, про то, что дается легче, что труднее. Я отвечала, и он слушал так, как слушают люди, которым интересно узнать поближе собеседника, но не в каких-то определенных целях, а просто так, из обычного человеческого любопытства.

В какой-то момент он сказал:

- Ваш отец был упрям так же, как вы. Я видел его однажды, на официальном приеме, он спорил с каким-то советником про права хранителей, совершенно не беспокоясь, что тот раза в три его старше и в два раза важнее по чину.

- Чем кончилось? - спросила я.

- Советник ушел раздосадованный. Ваш отец, кажется, и не заметил. - Дмитрий Морозов улыбнулся по-настоящему, первый раз за все время знакомства. - Это не недостаток, Елизавета. Это, пожалуй, качество, которого в нашем кругу катастрофически не хватает.

А я вдруг поняла, что мне катастрофически не хватало воспоминаний о родителях. И я была очень благодарна Дмитрию за то, что он рассказал хоть что-то, что я смогу хранить в своем сердце.

Глава 43

Императора звали Василий. Точнее, Василий Третий, милостью Господней самодержец Всероссийской Империи, великий князь и прочее, и прочее, так значилось на официальной бумаге вызова, и именно так его следовало именовать по протоколу. Накануне вечером я повторяла это про себя несколько раз, как повторяют что-то, что надо запомнить, но все равно кажется нереальным.

Дворец снаружи выглядел не так, как я ожидала. Не сказочно, не подавляюще, просто большой и основательный, с тяжелыми воротами и стражей в серых плащах. Внутри было теплее: камин в вестибюле, ковры на каменном полу, запах воска от свечей. Нас провели по длинному коридору мимо портретов, на которых люди в парадных мундирах смотрели с одинаково торжественными выражениями лица.

- Тебе не страшно? - тихо спросила я у Алекса.

- Я здесь бывал, - сказал он. - С отцом, в детстве.

- И как?

- Тогда было страшно, - признал он. - Сейчас уже нет.

- Почему?

Он покосился на меня.

- Потому что в детстве я приходил сюда один. Сейчас нет.

Зал для аудиенций оказался не тронным, а рабочим. Стол, стулья, окно с видом на дворцовый сад, где облетели почти все листья. На столе высилась стопка бумаг. Рядом с императором сидел немолодой советник с блокнотом, который за все время не произнес ни слова, только записывал.

Когда Василий Третий вошел, без церемониального шествия, без лишней свиты, просто быстрым шагом человека, привыкшего не тратить время, я поняла, что он не похож на то, как я его себе представляла. Крепкий, среднего роста, с коротко стриженой рыжеватой бородой, с проблесками седины. Лицо совсем не суровое и не властное, скорее внимательное. Смотрел император на мир с интересом, но было очевидно, что обманывать себя он не позволял никому.

- Сядьте, - приказал он. - Я не люблю долгих церемоний, лучше к делу.

Мы сели.

- Значит, Воронцова, - сказал он, глядя на меня. - Последняя из рода.

- По всей видимости, ваше величество, - дрогнувшим голосом ответила я.

- Расскажите мне сами, что произошло. Я читал отчеты, но отчеты пишут те, кто не был там. Я хочу услышать вас.

Я рассказала. Говорила не торопясь, по порядку, насколько могла: лес, старуха Ольга, дом с заколоченными окнами, монахиня с медальоном, подземелье, Бельский, браслет. Алекс добавлял там, где моя история имела пробелы: про архивы, про список, про отца, который двадцать лет собирал доказательства. Дмитрий Морозов говорил коротко и точно, как говорит человек, привыкший к официальным докладам.

Василий слушал, не перебивая, только один раз поднял руку, когда я дошла до подземелья и браслета.

- Вы сопротивлялись?

- Да.

- Как долго?

- Я не знаю точно. Пока Александр не снял браслет.

Василий посмотрел на Алекса.

- Это официально подтверждается? Что она сопротивлялась под полным подчинением?

- Целители подтвердили, - кивнул Алекс. - Артефакт был активен намного дольше и вытащил значительно больше ресурса, чем требуется при стандартном применении. Это возможно только при активном сопротивлении носителя.

- Хм, - задумчиво пробормотал Василий. И я услышала не удивление, а скорее удовлетворение человека, получившего подтверждение тому, о чем он уже думал.

Потом он некоторое время молчал. Взял одну из бумаг, посмотрел, положил обратно.

- Я скажу вам кое-что, Елизавета. - Он сложил руки на столе. - Я занимаюсь делом Воронцовых дольше, чем вы думаете. Не двадцать лет, меньше, я стал императором позже. Но первое, что я сделал, заняв трон, запросил это дело из архивов. Потому мне что-то подсказывало, что мы что-то упустили. И, как вы понимаете, это дело государственной важности. Кроме того... Хранители Ключа не могли быть предателями. Это не сентиментальность, это логика. Хранитель, который хочет открыть дверь с дурными намерениями, просто ее откроет. Нет смысла красть ключ и разыгрывать политический скандал. Версия была слабой с самого начала. Но кому-то она была нужна.

- Кому? - спросила я.

- Мы работаем над этим. Бельский - один из исполнителей, возможно, не единственный. Следствие продолжается. - Он посмотрел на меня прямо. - Это значит, что опасность для вас может быть не устранена полностью. Вы это понимаете?

- Понимаю, - вздохнула я.

- И?

- И все равно хочу знать правду.

Что-то в его лице изменилось, едва заметно, самую малость. Не улыбка, но что-то похожее мелькнуло на губах.

- Хорошо, - сказал он. - Тогда слушайте.

Он говорил долго. О том, что доказательства против Воронцовых были сфабрикованы, это следствие установило. О том, что Ключ не утрачен, он был спрятан, и где именно, следствие еще выясняло. О том, что родители Лизы знали, что за ними охотятся, и успели передать часть информации, куда именно, и было ли это связано с медальоном, пока неизвестно.

- Медальон, - потребовал Василий, - я хотел бы его видеть.

Я сняла его и положила на стол. Он взял, раскрыл, посмотрел на портрет внутри, дольше, чем я ожидала. Потом поднял взгляд.

- Ваша мать, - сказал он. - Я видел ее один раз на официальном приеме, до всех событий. Она была неудобным человеком, в хорошем смысле. Говорила то, что думала, не беспокоясь о реакции других. Я тогда был просто наследником, мне было лет двадцать, и я подумал: вот человек, которому я хотел бы доверять. Вы на нее похожи.

- Мне говорили, - хрипло отозвалась я.

Василий усмехнулся, первый раз за все время.

- Вижу. - Он вернул медальон. - Итак, Елизавета Воронцова. Указом, который будет зачитан сегодня и опубликован завтра, роду Воронцовых возвращается доброе имя, все обвинения снимаются как основанные на ложных свидетельствах. Вам возвращается родовой титул, баронесса Воронцова. Родовое поместье, которое находилось под государственным управлением, переходит в ваше распоряжение вместе с прилагающимся содержанием.

Он произнес это ровным, привычным голосом, голосом человека, подписывающего важные бумаги ежедневно и умеющего не давать им веса больше, чем нужно. Но я слышала каждое слово отдельно.

Баронесса. Поместье. Доброе имя.

Внутри было почему-то пусто. Не торжественно, не радостно, а как-то пусто и непонятно, как бывает, когда что-то долго шло не так, а потом встало на место, и это так неожиданно, что не веришь еще.

- Я... - начала я и замолчала.

- Вы растеряны, - сказал Василий. Без насмешки, просто констатировал очевидное.