Он кивнул. Встал и застегнул пуговицу на жилетке. Поправил и ту, что не в ту петлю, механически, рефлекторно, как поправляют что-то, что всегда должно быть на месте.

- Я рад, что ты жива, - сказал он просто.

- Я тоже рада. Честно.

Когда Вовка ушел, я долго лежала и смотрела в потолок. Трещина в левом углу ветвилась и ветвилась, уходя куда-то за пределы видимого, и я думала о том, что в каждой истории есть люди, которые делают что-то ужасное, а потом делают что-то правильное, и непонятно, как с этим жить, и что, наверное, это и есть просто жизнь. Непростая, неудобная, без готовых ответов и правил.

За дверью послышались голоса: Аня что-то говорила Вовке в коридоре, спокойно и вполне по-дружески. Потом послышались шаги, дверь открылась, и появилась Аня с подносом.

- Целители велели есть, - сообщила она. - Я принесла кашу.

- Я тебя люблю, - сказала я. - А кашу как-то не очень.

- Знаю, - расхохоталась подруга. - Поэтому принесла еще и пирог.

Она устроилась на стуле, поставила поднос на край постели, и некоторое время мы просто сидели: она рассказывала про занятия, про профессора Раттенмайстера, который в отсутствие меня вызывал к доске кого попало и смотрел на отнюдь не впечатляющие результаты студентов с видом человека, убедившегося в правильности своего первоначального мнения о том, что все мы неучи и бездари. Я ела кашу и слушала, и это было так приятно, просто слушать про обычную жизнь, про занятия и профессоров, про то, как Аня поспорила с каким-то парнем с третьего курса по поводу техники огненного щита и, разумеется, оказалась права.

- Он сдался? - хихикнула я.

- После того, как я это наглядно продемонстрировала, - ответила Аня с достоинством. - Иногда нет другого способа.

- Мудро.

- Я стараюсь. - Она помолчала. - Лиза.

- Что?

- Я рада, что все так вышло. Не в смысле, конечно, что все это случилось, а в смысле... что закончилось так.

- Я тоже, - понимающе улыбнулась я.

- И про Морозова я ошибалась. Я уже говорила, но хочу сказать еще раз: ошибалась.

- Ты говорила уже, говорила, - засмеялась я.

- И еще раз скажу, на всякий случай. Просто чтобы было зафиксировано. Ошибалась!

- Зафиксировано, - со смехом подтвердила я.

Подруга улыбнулась и потянулась за вторым куском пирога. Я торопливо ухватила один из оставшихся. В первый раз за несколько недель я подумала о том, что хочу вернуться к занятиям. Что скучаю по библиотеке и даже, пожалуй, по профессору Раттенмайстеру с его "занятно".

Это, наверное, был хороший знак.

На третий день меня выпустили: официально, с записью в журнале лазарета и строгим наставлением от старшего целителя не перегружаться. Я вышла в коридор, вдохнула привычный академический воздух, пахнущий мелом и старым деревом, почувствовала легкий сквозняк из окна в конце коридора. Вот теперь это было похоже на нормальную жизнь.

Алекс ждал у дверей, стоял у стены с книгой, и я уже начинала думать, что в последнее время Морозов слишком много читает, книги буквально приросли к его рукам.

- Как ты? - заботливо поинтересовался он.

- Выпустили, - бодро выдохнула я. - Значит, нормально.

- Ешь больше, - посоветовал Алекс.

- Целители тоже так говорили.

- Они правы.

- Я знаю, - буркнула я. - Алекс.

- Мм?

- Пошли куда-нибудь. Только не в библиотеку, - я покосилась на книгу. - Просто погуляем.

Он закрыл книгу.

- Пошли.

Мы ходили по академии долго: по коридорам, по парку, где облетали последние листья и под ногами устилались разноцветным ковром. Говорили о разном: о том, что следствие идет, Бельский под стражей, имперские следователи работают. О том, что Северин дал нам неделю до возобновления занятий. О том, что отец Алекса все еще в столице, ждет вызова.

- Он написал мне, - рассказывал Алекс. - Длинное письмо. Про дело, про то, как все было. Про маму тоже. Немного.

- Как ты?

- Нормально, - пожал плечами Морозов. - Это хорошо, когда он пишет. Мы лучше разговариваем в письмах, чем вживую. Он тоже так думает, кажется.

- Это бывает. Хорошо, когда вообще есть с кем говорить...

- Да, пожалуй...

Парк закончился, мы вышли к воротам, постояли немного. Я с наслаждением вдохнула осенний воздух, запах прелых листьев. Потом мы пошли обратно, и я думала о том, что через несколько дней, как сообщил Морозов, мне придется предстать перед кем-то из приближенных императора, чтобы объяснить все, что произошло. И значит, предстоит для этого поехать в столицу. И что сейчас мне, пожалуй, не страшно. Страшно было тогда, когда я стояла перед Дверью Предела. А сейчас рядом был Алекс. И этого мне было вполне достаточно.

Глава 42

Вызов во дворец пришел на четвертый день после выписки из лазарета, пока я еще числилась восстанавливающейся, но уже могла сидеть без помощи подушек и читать без ощущения, что буквы пляшут на странице или и того хуже, растекаются кляксами по листу.

Бумага, на которой пришло приглашение, была плотной, с тисненой печатью в правом углу: двуглавый орел в лавровом венке, под ним дата и подпись, которую я не сразу разобрала. Алекс, который принес письмо, смотрел на мою реакцию с откровенным сочувствием.

- Это императорская печать, - дрогнувшим голосом сказала я.

- Да.

- Он вызывает меня ко двору, - прошептала я.

- Нас, - поправил Алекс. - Меня тоже пригласили.

Я посмотрела на него.

- Почему тебя?

- Потому что следователи составили полный отчет, написали, что я тоже был у Двери Предела. И потому что мой отец уже там, тоже отчитывается.

Это была прекрасная новость. Я перечитала письмо и нашла внизу, мелким шрифтом, приписку: "Также приглашается господин Дмитрий Морозов, действительный тайный советник в отставке". Так вот почему Алекс смотрел на меня так внимательно. Мне предстоит знакомство с тем, кто приложил руку, пусть и случайно, к гибели моих родителей. Точнее, даже не он, а его предки, отец Алекса как раз пытался исправить эту оплошность.

- Ты видел отца?

- Нет. Он приехал вчера, пока ты спала. Мы обменялись несколькими строками через посыльного, - Алекс помолчал. - Он сказал, что рад, что я жив. И что разговор будет долгим.

- Хороший или плохой разговор?

- Думаю, оба сразу, - фыркнул Алекс. - Это обычная для нас история, не переживай.

Выехали мы через два дня, когда целители официально объявили, что дорога мне не повредит, хотя и смотрели при этом так, будто хотели бы запретить, но не имели достаточных медицинских оснований. Северин лично пришел проводить: пожал руку Алексу, кивнул мне с тем выражением, с которым взрослые смотрят на молодых людей, вляпавшихся в историю, которая им была не по чину, но которую они каким-то образом выдержали.

- Академия будет ждать вашего возвращения, - сказал он. - Легкой дороги.

- Мы вернемся, - удивленно ответила я, несколько смущенная таким напутствием.

- Не сомневаюсь, - ухмыльнулся проректор. - Хорошо бы без приключений на этот раз.

Карета была хорошей, не роскошной, но удобной, с мягкими сиденьями и небольшим пледом, который я тут же взяла, потому что за окном уже была достаточно прохладная осенняя погода: облетели листья с березок, пожухла трава у дороги. Мимо проплывали редкие деревушки, мы видели густой печной дым, огороды, лошадей у колодца, мальчишку с хворостиной, который смотрел вслед карете с серьезным и деловым видом. Не сомневаюсь, он с радостью бы прокатился.

Алекс сидел напротив и смотрел в окно. Первый час мы ехали молча: каждый из нас думал о своем, разглядывали вид из окон, да и просто пытались настроиться на предстоящую встречу. Первым тишину нарушил Морозов:

- Ты не боишься?

- Императора?

- Да нет, скорее последствий, - улыбнулся Алекс. - Ты ведь понимаешь, что император должен как-то реабилитировать тебя, выдать что-то вроде награды за долгие годы изгнания.