Я задумалась. Вот теперь, пожалуй, впереди замаячила неизвестность.

- Боюсь, - честно призналась я. - Я привыкла быть никем, сиротой с неудобной фамилией. Это понятно, это знакомо. А то, что впереди, нет.

- Ты справишься, Лиз, я в тебя верю.

- Не знаю, - вздохнула я. - Что-то все как-то стремительно...

- Справишься, - улыбнулся Морозов. - За последние недели ты в одиночку зашла в подземелье к человеку, который двадцать лет готовился тебя использовать, не открыла дверь даже под браслетом подчинения, и, по словам целителей, сопротивлялась артефакту так, что он вытащил из тебя вдвое больше, чем обычно требуется. Это говорит кое-что о том, что ты за человек.

- Это говорит, что я упрямая? - засмеялась я.

- Пожалуй, - согласился он. - Это полезное качество.

Некоторое время мы смотрели друг на друга и глупо улыбались. Наверное, Алексу нравилось мое упрямство, а я восхищалась его смелостью. И все-таки...

- Алекс, - позвала я.

- Мм?

- Ты нервничаешь из-за отца?

Морозов отвел взгляд, некоторое время задумчиво смотрел в окно.

- Немного, - признался он.

- Почему? Это же твой близкий человек? Или нет?

Он снова отвернулся к окну.

- Отец потратил двадцать лет на то, чтобы выяснить правду о Воронцовых. Ездил в деревню, собирал документы, писал запросы, которые оставались без ответа, - нехотя отозвался Алекс. - И все это время я ни о чем не знал. Он не говорил. Я думал, что он просто занят своими делами. Что у него дела важнее, чем я.

- А оказалось?

- Оказалось, что он просто не знал, как рассказать о своей ошибке, - Алекс слабо усмехнулся. - Это, кажется, у нас семейное.

За окном пронеслась маленькая станция, мелькнул огонь в окне трактира, и снова потянулись поля, серые, с первым инеем по краям.

- Вы помиритесь, - пообещала я.

- Откуда такая уверенность?

- Потому что ты едешь, и он едет. Люди, которые не хотят мириться, не едут навстречу друг другу и не предлагают поговорить.

Алекс внимательно посмотрел на меня, будто искал ответ на какой-то невысказанный вслух вопрос. Потом взял мою руку и повернулся снова к окну.

- Ты странная, Воронцова, - сказал он.

- Мне уже говорили на этой неделе.

- В хорошем смысле.

- Знаю. Мне тоже говорили.

Столица встретила нас дождем, мелким, неприятным осенним дождем, который не льет как из ведра, а моросит крохотными капельками, смешиваясь с густым и влажным туманом. После академии с ее тишиной и привычной размеренностью столица казалась слишком громкой и слишком быстрой: стремительно проносились экипажи, повсюду слышались крики торговцев, в нос бил запах дыма и лошадей, сияли разноцветные огни сквозь туман, мимо нас пробегали люди, которые куда-то торопятся.

Гостиница была приличной, Алекс выбирал, с горячей водой, чистым постельным бельем и окном на канал, по которому медленно шли груженые лодки. Я стояла у этого окна, пока не стемнело, и смотрела на воду и думала о том, что завтра буду говорить с императором. С императором. Это звучало нелепо, почти так же нелепо, как все остальное в последние месяцы. Подумать только, некоторое время назад я вообще в другом мире жила...

Я искала в библиотеке хоть что-то, способное объяснить мое внезапное перемещение, но ничего вразумительного так и не отыскала. И все-таки, каким-то неясным чувством я ощущала, что мой настоящий дом именно здесь. И что вся моя жизнь до того, как я оказалась в академии, была странной, неправильной, будто написанной на черновик, и лишь теперь мне предстояло научиться жить набело.

Дмитрий Морозов ждал нас в гостиной. Он был похож на сына: та же выправка, та же прямая спина, те же темные глаза, но на лице его было что-то, чего в Алексе не было: следы долгого и, видимо, не очень легкого пути, которому отдал много лет. Он не выглядел таинственным, каким мне первое время казался Алекс, и не был высокомерным. Скорее усталым, и, что крайне меня удивило, Дмитрий Морозов своей усталости не скрывал.

Он встал, когда мы вошли, и сначала посмотрел на меня.

- Елизавета Воронцова, - кивнул он, будто не веря, что я все-таки стою перед ним.

- Да, - подтвердила я.

- Вы похожи на мать, - горько улыбнулся Дмитрий. - Я видел ее один раз, в деревне. Вы очень похожи.

Я не нашлась, что ответить, меня разрывали противоречивые чувства: боль от утраты и радость, что я храню частичку памяти о маме, которую я совсем не помнила. Морозов-старший, кажется, и не ждал ответа, повернулся к Алексу, и они молча смотрели друг на друга несколько секунд, а потом Дмитрий Морозов сделал то, чего я не ожидала от человека, про которого мне столько рассказывал Алекс: шагнул вперед и обнял сына.

Алекс обнял его в ответ, неловко, чуть скованно, как обнимают те, кто не привык к таким нежностям, но хочет научиться ценить такие моменты.

Разговор отца и сына был долгим. Я в нем не участвовала, они говорили в соседней комнате, и до меня доносились только интонации: сначала ровные, потом чуть напряженные, потом снова ровные, и наконец раздался смех. Пусть недолгий, но искренний. Я слушала его и думала, что это, пожалуй, важнее всего остального, что происходило сегодня.

Когда Алекс вернулся, лицо у него было другим. Пусть он и старался держаться спокойно, но в глазах его плескалось счастье. Видимо, что-то изменилось сегодня между ними, и я этому была рада.

- Как прошло? - шепотом спросила я.

- Нормально. Поговорили обо всем.

- Хорошо.

- Отец... Он хочет поближе познакомиться с тобой, Лиз. Завтра, за ужином после аудиенции. Если ты не против, конечно.

- Не против, - улыбнулась я, чувствуя неясное волнение. Что такого Алекс ему наговорил, что Дмитрий собрался со мной знакомиться?!

Морозов с явным облегчением кивнул и сел рядом, и некоторое время мы смотрели на канал вдвоем. Лодки плыли медленно, огни в окнах на другом берегу отражались в воде длинными дрожащими полосами.

- Алекс, - тихо позвала я.

- Мм?

- Я рада, что ты здесь.

- Я тоже, - улыбнулся он. - Рад, что мы оба здесь.

Утром перед аудиенцией я долго стояла у зеркала в гостиничной комнате и смотрела на себя. Платье было новым, Алекс распорядился, чтобы принесли подходящее: темно-синее, строгое, без лишних украшений. Медальон на шее, как всегда. Я смотрела на свое отражение и думала о матери, которая однажды вот так же, наверное, готовилась к официальному приему и говорила то, что думала, не беспокоясь о реакции. А может, я ошибалась, и в ее жизни никогда подобного не случалось. Как теперь узнать?

- Готова? - позвал Алекс из-за двери.

- Иду, - крикнула я.

Дмитрий Морозов ждал нас в вестибюле, невозмутимый, в официальном сюртуке, с выражением лица человека, который много раз бывал в подобных местах и не испытывает по этому поводу никаких особенных чувств. Он посмотрел на меня, кивнул одобрительно. Стало капельку легче.

- Держитесь спокойно, - посоветовал он. - Говорите то, что думаете, император не любит уклончивых ответов. И не извиняйтесь за то, что было сделано правильно.

- Хорошо, - вздохнула я.

- И еще одно, - добавил он, - он знает о вас больше, чем покажет сразу. Это его манера общения. Не удивляйтесь.

По дороге к дворцу мы шли пешком, было недалеко, а Дмитрий Морозов сказал, что экипаж привлекает лишнее внимание. Столица в утреннем свете выглядела иначе, чем вечером, не туманной и расплывчатой, а строгой, с четко выверенными линиями: мокрая идеально выложенная брусчатка, тяжелые здания с темными воротами, на улицах было мало людей в этот ранний час. Алекс шел рядом со мной, осторожно сжимая мою ладонь в своей, и я была ему за это очень благодарна.

- Лиза, - позвал он, когда Дмитрий ушел на пару шагов вперед.

- Мм?

- Что бы ни случилось сегодня, потом все равно будет академия. И скачки, и все остальное. Я хочу, чтобы ты это помнила, пока там будешь говорить про титулы и поместья.

Я посмотрела на него.