– Я тебя люблю… – пропыхтела дама, которую я элегантно донес до туалета.

– Угу, так я тебе и поверил.

Когда я вышел за Юки, возле потревоженного мной хлыща уже столпилось человека четыре, а сам он, корчась на земле, стонал что‑то жалостливое. Люди вокруг выглядели по‑разному. Местные плохо скрывали своё глубокое удовлетворение, особенно Агнешка, а приезжие рисовали у себя на лицах шок, ужас, возмущение, страх, гнев, ярость и неверие, рассматривая меня прямо как человека, способного ни за что пнуть другого при большом скоплении народа.

Пока вытаскивал лису, пребывающую в состоянии тряпочки, меня окружили, пусть и на почтительном расстоянии, несколько гневно орущих людей от двадцати до тридцати лет. Взвалив ношу на плечо, я обернулся и достал из кобуры свою чешскую «тень», от чего звуки моментально, прямо как по волшебству, смолкли.

– Это… – я веско указал стволом в сторону бывшей пожарной станции, – … самое святое место на всей это площади. Оно называется «частная собственность». А теперь свалили отсюда нахер!

Мы знали о том, что Ватикан пришлёт миссию по расследованию дела о пропавшем Дракуле. Знали о том, что святоши сразу попытаются поставить себя нагло (что они прямо сейчас и делали, явившись всей толпой на храмовую площадь). А также я знал, что сейчас именно моя очередь играть плохого парня. Марий Гритт, барон, не мог себе позволить бить в морду ученых с мировым именем и свиту кардинала на одном и том же месте. Это было бы перебором.

– Вы подчиняетесь нам! – взвизгнула какая‑то женщина в строгом деловом костюме, – Что за произвол!

– Я тебе сейчас в ногу выстрелю, сука грешная, – сумрачно пообещал ей похмельный я, – За больные фантазии. Пошла прочь!

Женщина подавилась воздухом, рассматривая меня как посланца из ада, утаскивающего к себе домой невинную душу, повешенную на плечо. Несло, правда, от этой невинной души… только так.

– Гритт! Что с вашим человеком⁈ – донеслось оттуда, где стоял блондин.

– Он говорит всё то же, что я пытаюсь донести до вас уже пять минут, – блондин звучал меланхолично и ровно, – Если не хотите, чтобы он начал стрелять – рекомендую прислушаться.

– Вы понимаете, с кем вы разговариваете, молодой человек?!!

– Да. Мне насрать. Нам – насрать.

– Вы в своем уме⁈ Мы прибыли…

– Нам совершенно всё равно, зачем вы прибыли. Что вы хотите. Чего ожидаете. Что требуете, – Марий навис над полным багровым человеком, который на него орал, – Вы можете жаловаться кому угодно. Если вы достанете моего бойца, то он откроет огонь по вашим людям. Просто потому, что у него плохое настроение. И его никто не призовёт к ответу, даже Папа. Это Апсародай. Всё понятно? Тогда я откланиваюсь. Нужно загнать машину.

Ватиканцы снова начали шуметь, что стало для меня последней каплей.

Я поднял пистолет.

///

Три негромких, но очень отчетливых выстрела, сделанных русским в воздух, невозмутимо стоящим с девушкой‑подростком на плече, положили конец фарсу. Не совсем, но Петр, сам того не зная, оказал Марию услугу, с ходу отнесшись к визитерам как к дерьму. С их точки зрения, конечно, потому что в Старом городе, обычно, ты крайне внимателен к словам человека с оружием. Эту истину католики еще не познали.

Блондин хмыкнул, оглядывая притихшую площадь. Стоящий поодаль ребе Фридман невозмутимо рассматривал скопившихся у парка людей как диковинных зверюшек, габчжу Гаваньял и мулла аль Амули, лишь бросили взгляд на стрелявшего, ну а русские, вышедшие всем десятком на этот кипиш, были похожи на ухмыляющихся волков. Единственными мрачными из встречающих были монахини, у которых с приездом ватиканцев реально могли начаться черные дни.

Здоровенный брюнет, сплюнув под ноги, унес кицуне в дом, а Гритт решил, что ему, после того как загонит машину, будет лучше вернуться назад, как единственному трезвому человеку. Поток претензий иссяк как по волшебству, так что, закурив сигарету, Марий принялся наблюдать за растерянно переговаривающимися ватиканцами, планировавшими до этого замечательного момента выгнать инквизиторов из дома‑крепости, а потом еще и использовать их так, как им, светлейшим посланникам Папы, будет угодно. Парочка сейчас сидела на смартфонах, явно пытаясь дозвониться до Цурье, но им было это не суждено сделать.

– Вы… вы даже не представляете, в какую яму себя ввергли этими выходками, Марий Гритт! – наконец, прорезался толстячок, представившийся личным секретарем кардинала Рома, – Вас запрут до конца ваших дней!

– Мистер Карпентер… – продолжая улыбаться, Марий наклонился над толстяком, – Вы и вся ваша шайка… прибыли к моему частному дому, к владению барона  Инквизиции Гритта. Вы оскорбили меня хамством, не предоставили ни одного документа, ни единого приказа, предписывающего вам подчиняться, сюда даже не явился сам кардинал. Вы отказываетесь понимать, что я могу свободно расстрелять всю вашу делегацию, и мне на это не возразит ни единая душа на площади. Ни единая душа в Управлении. Я буду вправе. Но, знаете что? Я могу поступить лучше. Интереснее. Например, рассказать всем представителям других религий, наблюдающих сейчас за нами, о том, зачем вы явились в Апсародай. О попытке геноцида Японских островов, чуть не свершившейся пятьсот лет назад. Мне поверят, ведь вы тут как живое подтверждение. Что будет дальше, подумайте сами…

Блондин вовсе не хотел скандала, он хотел, чтобы клоунада кончилась. Похмельный Петр, не ставший никого убивать, вынудил тем самым Мария опуститься до грязных карт, от которых толстяк сразу намылился на тот свет, побледнев до синевы и начав качаться. Да, утомительно учить всех и каждого о той свободе действий, что имеет отдел «необходимого зла», но у него, Мария, и других дел полно. Например, прикрыть Агнешку, от которой ватиканцы могут  оставить один пух и перья, или провести брифинг с его друзьями‑алкоголиками, которые, получив срочный заказ искать по Апсародаю колдуна, решили вместо этого надраться всем колхозом.

Оставив, наконец, заткнувшегося секретаря, Гритт намылился домой, но оказался перехвачен хитро ухмыляющимся отцом Василием, от которого шёл неслабый водочный перегар.

– Смотрю, вы с ними также, как с нами, обошлись, а? – подмигнув, спросил русский.

– Нет, – качнул головой блондин, останавливаясь, – С вами дело иметь было опасно и рискованно. А с них мы возьмем десятикратный ценник.

– Безбожники.

– Если нас пытаются ударить по щеке, то мы заставляем каяться за этот грех.

– Цель их визита не разъяснишь?

– Пока нет.

– Ну и Бог с тобой.

– Он со всеми нами…

Вялое перебрасывание фразами было прервано появлением потертого автомобиля с шашечками такси, с визгом и дрифтом затормозившего буквально за метр до одной из машин, на которых прибыли гости острова. Из прибывшей машины буквально пулей вылетел одетый в костюм молодой человек, который, оглядевшись бешено по сторонам, рванул к едва стоящему на ногах Карпентеру, секретарю кардинала, вопя по дороге:

– Кардинала похитили!  Его преосвященство схвачен! Сеньор Карпентер!! Что нам делать?!!

Моргнув, Марий тряхнул головой, а затем посмотрел на отца Василия. Тот, вынув изо рта сигарету, хотел что‑то сказать, но, поперхнувшись, закашлялся, маша на блондина рукой. Барон, не выдержав комичности всего происходящего, усугубляющейся наступающей паникой и полными любопытства лицами соседей, начал хохотать.

Картина дурдома, нарисованная до этого в весьма мрачных тонах конфронтации, принялась приобретать новые краски. Прижимающий руку к сердцу и садящийся на горячий асфальт секретарь стал финальной точкой абсурда, так что, объявив во всеуслышанье о том, что с него хватит, Гритт просто‑напросто скрылся в доме, оставив на улицу целую груду абсолютно беспомощных паникующих ватиканцев, ничего не понимающих посторонних и слегка огорченную его отсутствием Агнешку Новак, которая, тем не менее, уже поняла, что гостям Апсародая стало очень резко не до жительниц монастыря.