У Вэйрана линия есть. Он самолюбив. Он не может стерпеть, когда его унижают — поэтому и придумал всю эту месть с Обителью вместо того, чтобы просто меня забыть.

Значит, его можно заставить оступиться. Надо только знать, куда бить. Но сперва мне нужно перестать быть в этом доме беглой девчонкой, которую кормят из милости.

Я поднимаюсь и подхожу к окну. Внизу, в темноте двора, у стены белеет что-то большое, укрытое рогожей. Днём я его заметила, но не поняла, что это.

Теперь понимаю.

Каменная глыба. Необработанная. Она лежит там, забытая, под снегом — и я готова поспорить на что угодно, что кто-то в этом доме однажды заказал работу, а потом передумал.

Пальцы у меня начинают чесаться.

Глава 9. Глыба во дворе

Наутро я иду во двор.

Марта провожает меня взглядом от кухонной двери, но не останавливает. Слуги оборачиваются. Босая беглянка, которую хозяин привёз на руках, вышла на мороз в одном платье и стоит над укрытой рогожей глыбой — тут есть на что посмотреть.

Я стягиваю рогожу.

Мрамор. Серый, с голубой прожилкой, добротный кусок, в мой рост. Он лежит здесь давно: снег на нём слежался, у основания намело сугроб, а по верхнему краю уже пошли мелкие морозные трещины — так бывает, когда камень оставляют зимовать без укрытия.

Я снимаю бинты с ладоней и веду пальцами по поверхности. И меня будто окатывает горячим.

Три недели я не касалась камня. Три недели я была послушницей, беглой, обузой, свидетельницей. А сейчас под моими пальцами шершавая холодная плита — и руки сами вспоминают, что они умеют.

— Он тут пятый год.

Я оборачиваюсь. Марта стоит в двух шагах, кутаясь в шаль.

— Его светлость заказывал памятник. Для сестры. — Она смотрит на глыбу, а не на меня. — Мастер приехал, посмотрел, взял задаток. А потом вернул деньги и уехал.

— Почему?

— Сказал, что не берётся. Что герцог требует невозможного: чтобы она вышла живая. — Марта поджимает губы. — С тех пор ни один резчик к этому камню не подошёл. А его светлость запретил его убирать.

Я снова кладу ладонь на мрамор.

Морозные трещины по верхнему краю — пустяк, их снимешь. Прожилка идёт наискось, но чисто, без узлов. Камень хороший. Ему просто пять лет никто не был нужен.

— Мне нужны инструменты, — говорю я.

Марта смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Вы едва ходите.

— Ходить для работы не обязательно. — Я подтягиваю рогожу, укрывая камень от снега. — Марта. У меня две недели до того, как за мной приедут. Я не собираюсь провести их, лёжа в кровати и ожидая, чем кончится чужой спор о моей судьбе.

Она долго молчит. Потом уходит.

А через час во дворе появляется старый плотник и молча выкладывает передо мной на рогожу молоток, пару зубил, шпунт и скарпель. Инструмент чужой, грубоватый, для дерева больше, чем для камня, — но живой.

— Больше нету, госпожа, — бурчит плотник.

— Хватит, — говорю я и беру зубило.

Работать я не могу.

Это выясняется на третьем ударе.

Ладони — сплошная ссадина, пальцы не держат ручку, а от каждого удара по руке простреливает так, что темнеет в глазах. Молоток вылетает из руки и падает в снег.

Я сажусь прямо на мёрзлую землю и смотрю на свои никчёмные руки.

Вот теперь мне хочется взвыть. Не от боли — от бессилия. Единственное, что я умею в этом мире делать по-настоящему хорошо, у меня отобрали вместе со всем остальным.

Думай, Виенна.

Руки заживут. Через неделю, может, через две — но заживут. А значит, надо работать головой, пока не работают ладони.

Я поднимаю молоток, кладу инструмент обратно на рогожу и снова кладу ладонь на камень — просто веду по нему, читая: где трещина, где прожилка, где придётся снимать больше.

И вдруг понимаю, что за мной наблюдают. Ксаэн стоит на крыльце. Без плаща, в одной рубашке — мороза он, похоже, не чувствует вовсе. И смотрит не на меня.

На камень.

— Кто разрешил тебе трогать этот мрамор?

Голос ровный, но воздух вокруг него уже стынет. Я поднимаюсь на ноги, вытираю ладони о подол.

— Никто.

— Тогда отойди от него.

— Ваша светлость…

— Отойди. — Иней вспыхивает на перилах крыльца. — Ты не понимаешь, что это.

— Понимаю. — Я не двигаюсь с места. — Это памятник, которого нет уже пять лет. Потому что вы потребовали от мастера, чтобы она вышла живой, а он не смог. Так?

Тишина. Такая, что слышно, как в конюшне переступает лошадь.

— Кто тебе сказал?

— Это неважно. Важно, что мастер был прав. — Я кладу руку на глыбу. — Живой она из камня не выйдет. Никогда. Ни у него, ни у меня, ни у кого.

Он делает шаг вперёд, и мне становится по-настоящему холодно.

— Тогда зачем ты его трогаешь?

— Затем, что живой она не выйдет, а похожей — может. — Я говорю быстро, пока он не оборвал. — Мне нужно только знать, какой она была. Не как выглядела — это мне расскажет портрет. А какой была. Как держала голову. Что делала руками, когда смеялась. Хмурила ли брови. У всякого человека есть одно движение, по которому его узнают со спины. Вот его я и вырежу.

Ксаэн стоит очень прямо. Мороз с перил ползёт дальше, по ступеням.

— Ты видела её только на портрете.

— Да.

— И ты полагаешь, что справишься там, где отказался королевский мастер.

— Не полагаю. — Я смотрю ему в глаза. — Я говорю, что попробую. Мне нечем платить вам за жизнь, за лекаря и за ссору с Даргеном. Я могу отдать вам только то, что умею.

Он молчит долго.

Мороз отступает.

— Мой отец учил меня, — тихо добавляю я, — что камень нельзя обмануть. Если внутри пусто, снаружи будет мёртвая кукла. — Я запинаюсь, но говорю. — Расскажите мне о ней. И тогда, может быть, у меня выйдет.

Он смотрит на укрытую рогожей глыбу, потом на мои разбитые руки. Что-то происходит в его лице — так, будто в толще льда проходит первая тонкая трещина, ещё невидимая глазу.

— Её звали Элиза, — говорит он наконец.

Мы говорим до самых сумерек. Он говорит стоя, глядя в сторону, скупыми короткими фразами — так, как вынимают из раны осколки, по одному.

Элиза смеялась, зажимая рот ладонью: гувернантка твердила, что благородной девице нельзя показывать зубы. Элиза не выносила перчатки и вечно их теряла. Она таскала на кухню бродячих щенков и врала матери в глаза с честнейшим лицом. Она обыгрывала брата в шахматы и потом дразнила его до самой ночи.

А когда её увозили в Обитель, она сказала: «Не переживай. Полгода — это же всего полгода». Я слушаю и запоминаю. Не слова — движения. Ладонь у рта. Голые пальцы, вечно без перчаток. Вздёрнутый подбородок.

Когда во дворе становится совсем темно, Ксаэн замолкает.

— Довольно, — говорит он.

— Довольно, — соглашаюсь я.

Он поворачивается уходить и уже на крыльце, не оборачиваясь, роняет:

— Марта пришлёт лекаря. Пусть посмотрит твои руки. Иначе ты и зубила не удержишь.

Дверь за ним закрывается. Я стою во дворе одна, у камня, в котором вот уже пять лет спит чужая мёртвая сестра, и понимаю, что впервые с той ночи в Обители у меня есть работа.

А ещё — что я только что подошла к линии этого человека вплотную.

Ночью замок будит грохот. Я вскакиваю. За окном мечутся огни, слышны крики, лязг оружия, конское ржание. Я выбегаю в галерею босиком, как была.

Внизу распахнуты входные двери. По каменным плитам холла тянется тёмный мокрый след, а посреди холла, поддерживаемый двумя гвардейцами, стоит человек в разодранном плаще.

Он весь в крови.

И на его груди, сквозь грязь и кровь, я различаю знакомый герб. Крылатый ящер, обвивший башню.

Дарген.

Глава 10. Кровь на пороге

Я узнаю его сразу.

Даже сквозь грязь, кровь и разодранный плащ — узнаю. Это он два дня назад намотал мою косу на кулак и шипел мне в ухо «а ну стой». Сейчас он висит на руках у двух гвардейцев Аргалла и едва держит голову.