— Виенна, он тебя убьёт, — говорит она. — Я видела, как он на тебя смотрел.

Глава 29. Зачем

Ксаэна пускают ко мне вечером.

Он приходит в тюрьму сам, и я слышу его ещё в коридоре: слышу, как замолкают стражники, как торопливо гремит ключами надзиратель, как под чьими-то шагами похрустывает наледь на каменном полу.

Дверь открывается.

Он входит и останавливается. Я сижу на тюфяке, обхватив колени. Я не встаю.

— Оставьте нас, — говорит он, не оборачиваясь.

Дверь закрывается.

Мы молчим.

— Скажи мне, что тебя заставили, — говорит он наконец.

— Никто меня не заставлял.

— Скажи, что ты испугалась. — Голос у него ровный, но в этой ровности что-то надтреснуто. — Что тебе стало страшно, и ты выбрала жизнь. Я пойму, Виенна. Я всё пойму.

— Я не испугалась.

Он делает шаг ко мне.

— Тогда что?

Я поднимаю голову.

— Я иду туда работать, — говорю я.

Он смотрит на меня.

Молчит.

А потом вдруг разворачивается и бьёт кулаком в стену. Камень трескается. По кладке от его руки разбегается лёд, и мгновенно, за один удар сердца, вся стена покрывается белым.

В камере становится так холодно, что у меня перехватывает дыхание.

— Ксаэн.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — Он оборачивается, и я впервые вижу его таким: без брони, без льда, с побелевшими губами. — Ты только что при всём Совете отдала себя человеку, который два месяца охотился за тобой с собаками.

— Понимаю.

— Он будет твоим мужем. Ты понимаешь, что это значит? По закону, Виенна. Ты понимаешь, что он получает право…

Он не договаривает.

— Понимаю, — говорю я.

Он замолкает.

Стоит, тяжело дыша, посреди камеры, и с его руки на пол капает кровь: он разбил костяшки о камень и даже не заметил.

Я поднимаюсь.

Беру его руку — он не сопротивляется — и отрываю от подола полосу, чтобы перевязать.

— Слушайте меня, — говорю я, затягивая узел. — И слушайте внимательно, потому что второй раз мне это не выговорить.

Он молчит.

— Сегодня Совет вернул книгу Даргену. — Я не поднимаю глаз от его руки. — Через неделю она снова будет лежать в ларце в кабинете Гримо. И больше её никто никогда не увидит.

— Я украду её ещё раз.

— Нет. Вас за это лишат титула, и вы это знаете. — Я затягиваю узел туже, чем нужно. — А меня повесят, и это уже не поможет никому.

Он молчит.

— Дальше, — говорю я. — Что у нас осталось на руках? Опись Ольгерда, двадцать три тела и сорок два имени, которые помнит Ниса. Этого хватило, чтобы закрыть одну обитель. И не хватило, чтобы назвать хоть одного из тех, кто платил.

— Виенна…

— А теперь послушайте, что сказал сегодня Вэйран. — Я наконец поднимаю голову. — При всех, вслух, при канцлере и сорока лордах. Он сказал: имущество супругов едино. Жена не крадёт у мужа. Она берёт своё.

Ксаэн замирает.

Я вижу, как это доходит до него — медленно, страшно, — и как у него меняется лицо.

— Нет, — говорит он.

— Да.

— Виенна, нет.

— В Даргене я не воровка, — говорю я. — Я жена. Я хожу по своему дому. Я открываю свои шкафы. Я читаю свои бумаги. Всё, что я оттуда вынесу, будет моё собственное, и ни один суд в этом королевстве не назовёт это кражей. Он сам вложил мне это в руки.

— Он тебя убьёт.

— Не убьёт. — Я качаю головой. — Ему не нужна моя смерть. Ему нужно, чтобы я опустила глаза. Это его слабость, и она у него одна.

— Это не слабость! — Он хватает меня за плечи. — Виенна, это хуже! Он будет тебя ломать. Не бить, не морить голодом — ломать. Каждый день. Годами. Он для того тебя и берёт.

— Знаю.

— И ты идёшь.

— И я иду.

Он смотрит на меня.

— Сколько тебе нужно? — говорит он наконец.

— Что?

— Времени. — Он отпускает мои плечи. — Сколько времени тебе нужно там, чтобы вынести то, что нужно.

Я моргаю.

Я ждала чего угодно. Что он будет кричать. Что запретит. Что скажет, будто ему легче увидеть меня мёртвой, чем в постели Вэйрана. А он спрашивает, сколько времени.

— Месяц, — говорю я. — Может, два. Мне нужно попасть в кабинет Гримо и переписать книгу. Не унести — переписать. Своей рукой, с датами и именами.

— Копия не имеет силы.

— Имеет, если её заверит королевский дознаватель. — Я смотрю ему в глаза. — Ольгерд заверит. Он на стороне бумаги, он сам сказал.

Ксаэн молчит долго.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо?

— Я не могу тебя остановить. — Он отворачивается. — Я могу только тебя потерять, и это я уже проходил.

Он подходит к двери. Кладёт ладонь на холодное железо.

— Даргенские земли граничат с моими по восточной меже, — говорит он, не оборачиваясь. — В трёх верстах от его дома стоит старая мельница. Заброшенная. Я буду там каждую третью ночь.

— Ксаэн.

— Каждую третью ночь, — повторяет он. — Всю зиму. Всю весну. Сколько понадобится.

Он поворачивается.

— Если ты не придёшь, я пойму. Если придёшь — я буду там.

Он уходит.

Он уже почти в дверях, когда я говорю:

— Ксаэн.

Он останавливается.

— Я не хочу за него замуж, — говорю я.

Голос у меня наконец срывается, и я ничего не могу с этим сделать.

Он оборачивается.

И через два шага он оказывается рядом, и его ладони ложатся мне на лицо — холодные, твёрдые, в крови и в тряпке, которой я его перевязала. Он смотрит на меня сверху вниз.

— Виенна Ливен, — говорит он тихо. — Ты самая упрямая женщина из всех, кого я знал.

— Знаю.

— И самая умная.

— Тоже знаю.

Он наклоняется.

Он целует меня — не так, как я представляла, не осторожно и не холодно. Он целует меня так, будто у нас отняли всё время, какое было, и осталось только это.

Я хватаюсь за его плащ обеими руками и держусь. От него пахнет морозом и можжевельником, губы у него холодные, а руки на моём лице дрожат. Мы стоим в каменном мешке, в тюрьме, за три дня до моей свадьбы с другим.

И это самая счастливая минута в моей жизни.

Он отстраняется первым.

— Виенна, — говорит он. — Через три ночи после свадьбы. Мельница.

— Приду.

— Обещай.

— Обещаю.

Он ещё секунду держит моё лицо в ладонях. Потом отпускает, разворачивается и стучит в дверь. Дверь открывается. Он выходит, не оглядываясь. Я стою посреди камеры, прижав пальцы к губам, и мне так холодно, будто из меня вынули весь воздух.

А на стене, там, где он ударил кулаком, остаётся глубокая трещина. Я подхожу и веду по ней ладонью. Камень раскололся ровно, по своей линии.

Глава 30. Метка

Свадьбу играют в Даргене на седьмой день. Меня привозят туда накануне вечером, и я впервые вхожу в этот дом через парадные двери, а не через кухонный двор.

Всё то же самое: тёмный камень, квадратные башни, мощёный двор. Восточное крыло так и не достроено, и артельные леса стоят под снегом. Я поднимаю глаза и нахожу окно западного крыла. Второе от угла.

Кабинет Гримо.

Меня моют, стригут ровно то, что осталось от волос, и одевают.

Платье привезли из столицы. Тяжёлый белый шёлк, серебряное шитьё, воротник до горла. Оно красивое и оно чужое, и в нём я не могу поднять руки выше плеч.

Служанки работают молча. Они не поднимают на меня глаз. Одна из них, совсем девочка, застёгивая крючки на спине, вдруг говорит шёпотом, не разжимая губ:

— Госпожа, я вас помню. Вы носили воду. Осенью.

Я не поворачиваю головы.

— Обозналась, — говорю я.

— Да, госпожа, — так же шёпотом отвечает она.

И застёгивает следующий крючок.

Гостей мало.

Вэйран не звал двор: свадьба спешная, свадьба стыдная, невеста — та самая воровка, о которой месяц гудела столица. Приехали только те, кто не мог не приехать.

Мои родители в первом ряду. Отец смотрит в пол. Мать держит спину. Лисбет стоит рядом с ней и не сводит с меня глаз. Обряд идёт в даргенской часовне. Она большая, холодная, и я, стоя перед алтарём, машинально считаю швы в кладке.