Страх.

— Три недели вы держали меня на коленях, — говорю я тихо. — Я вас не трону, матушка. Мне некогда.

Я закрываю чулан и подпираю дверь поленом.

— Ниса. — Я поворачиваюсь к ней. — Северная башня. Что там горит?

— Бумаги. — Она вытирает руки о рясу. — Второй день таскают. Из архива, мешками. Настоятельница сама стоит у печи и следит, чтобы догорало всё до пепла.

— Она там сейчас?

— Была час назад. — Ниса смотрит на меня. — Виенна, там сестра Ортрун и двое послушниц. Они выносят, а она жжёт. Тебя туда не пустят.

— Сколько осталось?

— Не знаю. Много. Архив большой, за сорок лет.

Я стою и считаю.

У меня час. Из него уже ушло, наверное, четверть. Забрать всё нельзя. Даже вынести мешок через пролом нельзя: я сама через него еле пролезла. Значит, надо брать не всё.

Думай, Виенна.

Что жгут в первую очередь? То, что страшнее всего. Настоятельница не дура, она начнёт с самого опасного, чтобы, если ворвутся, самое опасное уже сгорело.

Самое опасное — это те, кто не вышел.

— Ниса, — говорю я. — Где записывают тех, кто умер?

Она вздрагивает.

— Есть книга, — говорит она едва слышно. — Синяя, толстая. Настоятельница называет её книгой упокоения. Туда пишут всех, кого уводят за дверь. С именем, датой и от чего.

— «От чего»?

— «Отошла к покою», — говорит Ниса. — Там у всех одно и то же.

Меня продирает холодом до самого нутра.

— Ты её видела?

— Я мыла у неё в кабинете. — Ниса поднимает голову. — Она носит её с собой, Виенна. Всегда. Под рукой.

Значит, эта книга будет сожжена последней.

Значит, она ещё цела.

К северной башне мы идём тем ходом, каким послушницы носят золу: вдоль сарая, через задний двор, где под ногами вместо снега чёрная спёкшаяся корка. Дым тут густой, тяжёлый. Он не поднимается кверху, а стелется, и я дышу через рукав.

Дверь в башню приоткрыта. Изнутри тянет жаром.

Я заглядываю.

Печь топится так, что гудит. Перед ней на полу навалены мешки, из них торчат свитки и переплёты. Крупная монахиня — та самая сестра Ортрун — подтаскивает очередной мешок, а две послушницы кидают бумаги в огонь пригоршнями.

Настоятельница стоит вполоборота, спиной ко мне, и смотрит в огонь. Под мышкой у неё синяя книга. Ниса тянет меня за рукав.

— Уходим, — шепчет она. — Ты её оттуда не вынесешь.

Я не отвечаю.

Я смотрю на стену над печью.

Кладка здесь другая, не как в остальной Обители: башню перекладывали, и перекладывали дурно. Раствор жирный, серый, а камень — тот самый жёлтый известняк, который я узнаю с одного взгляда.

Известняк над печью, которую топят вторые сутки без передышки.

Я закрываю глаза.

Отец говорил: известняк не любит огня. Он держит воду в себе, а вода при жаре рвётся наружу. Плита над горячей печью сперва трещит по кромке, потом идёт слоями, а потом вылетает целиком — и не дай тебе бог стоять под ней.

Я поднимаю голову и смотрю на потолок. Прямо над печью, в перекрытии, темнеет широкая балка. А вокруг неё, в кладке, уже расходятся тонкие волосяные трещины.

Они топят вторые сутки.

Эта башня и без меня скоро начнёт сыпаться. Ей просто нужно немного помочь.

— Ниса, — тихо говорю я. — Ты можешь громко закричать?

Она смотрит на меня.

— Что?

— Крикни там, во дворе, что беглянка перелезла стену. Крикни и убегай.

— Виенна…

— Мне нужно, чтобы они выскочили из башни. Все. — Я снимаю с пояса молоток. — А потом я хочу, чтобы они туда не вернулись.

Она смотрит на молоток. На потолок. На печь. И вдруг я вижу, как в её огромных пустых глазах что-то зажигается.

— Ты обрушишь на них башню, — говорит она.

— Не на них. — Я мотаю головой. — На печь. Мне нужен обвал, а не мертвецы. Мне нужно, чтобы они не смогли жечь дальше. И мне нужны эти четверть часа.

Ниса стоит секунду.

А потом улыбается — впервые за всё время, что я её знаю. Улыбка у неё страшная, кривая, но живая.

— Я умею громко, — говорит она.

Крик разносится по двору так, что у меня закладывает уши.

— Беглянка! Беглянка на стене! Гвардия лезет через стену!

Из башни выскакивают сначала послушницы, потом Ортрун. Настоятельница выходит последней, оглядываясь, прижимая книгу к боку, и идёт через двор к воротам, где уже мечутся с факелами.

Я жду, пока они отойдут, и проскальзываю в башню. Внутри пекло. Печь гудит, из открытой топки бьёт жаром, лицо мгновенно становится мокрым.

Я задираю голову.

Балка. Кладка над ней. Трещины идут наискось, от угла к середине — там, где жар стоит вторые сутки. Я поднимаюсь по мешкам, потом на выступ печи, обжигая ладонь, и наконец достаю до кладки зубилом.

Стучу костяшкой. Слушаю.

Слева отзывается звонко: камень целый. По центру — глухо, будто по гнилой доске.

Вот она.

Я ставлю зубило на самую линию, туда, где трещина уходит вглубь, и бью.

Раз.

Камень отзывается мягко, вязко.

Два.

Сверху сыплется струйка серой крошки.

Три.

Что-то в перекрытии охает — глубоко, утробно, как охает человек, которого ударили под дых. Я спрыгиваю вниз, ошпаривая ладони о печь, и бросаюсь к двери.

За спиной раздаётся треск.

Я успеваю вылететь во двор, упасть в снег и откатиться к стене сарая.

Башня оседает не сразу.

Сначала внутри что-то громко лопается, потом воет, а потом крыша над печью проваливается внутрь — не наружу, а внутрь, тяжело, разом, увлекая за собой балку, кладку и стену.

Гул стоит такой, что во дворе взвизгивают. Из провала выбрасывает столб искр и пепла. Он поднимается высоко, гораздо выше стен, и снег вокруг сразу становится чёрным.

Я лежу в снегу и смотрю вверх. Столб огня и искр над Обителью виден за много вёрст. Его видно с опушки, где стоит гвардия. Его видно с тракта. Его увидят в ближайшей деревне и в дальней.

Я не думала об этом. Но получилось лучше, чем я задумывала. Теперь никто не сможет сказать, что в Обители Скорбной Девы ничего не происходит.

Двор мечется.

Кричат, бегут за водой, кто-то тащит багор. Сёстры воют. Послушницы стоят кучкой у стены и не двигаются, потому что им никто не велел двигаться. Я поднимаюсь, стряхиваю с себя пепел и иду через двор.

Прямо к настоятельнице.

Она стоит в стороне от суматохи и смотрит на горящую башню. Синяя книга у неё под мышкой. Она чувствует меня и оборачивается. Мы стоим друг напротив друга посреди горящего двора, в чёрном снегу.

— Ты, — говорит она.

— Я, — соглашаюсь я. — Отдайте книгу, матушка.

Она смотрит на меня спокойно. Совершенно спокойно, и это страшнее любого крика.

— Дитя, — говорит настоятельница. — Ты не понимаешь, что ты натворила.

— Отдайте книгу.

— Тут четыреста имён. — Она перехватывает её обеими руками, прижимая к груди. — И под каждым стоит подпись того, кто привёз. Знаешь, сколько среди них лордов? Знаешь, сколько епископов?

Она делает шаг ко мне.

— Эту книгу нельзя показывать никому, — говорит она почти ласково. — Ни Совету, ни королю. Ты не откроешь ею дверь, дитя. Ты откроешь ею яму, и в эту яму упадёшь первой.

За воротами гремит.

Раз, другой — тяжело, глухо. Десятник ждал час и не дождался.

Ворота Обители трещат.

Настоятельница поворачивает голову на грохот.

И швыряет книгу в огонь.

Глава 22. Книга упокоения

Я не думаю.

Я бросаюсь за ней.

Книга летит в провал, туда, где рухнула кровля и где сейчас горят балки, — но не долетает. Она бьётся об уцелевший край стены, отскакивает и падает на груду обвалившейся кладки, в двух шагах от огня.

Обложка уже занялась.

Я прыгаю на кладку. Камни под ногами шатаются, горячие, некоторые обжигают даже сквозь подошву. Жар бьёт в лицо так, что я не могу открыть глаза целиком.