Уголок его губ дёргается. Второй раз за два дня.

— Гримо, — говорит Ксаэн. — И его книга.

Глава 11. Первый удар

Вэйран

— Он добрался, милорд, — докладывает Гримо, не поднимая глаз от своих бумаг. — Позавчера. Люди у восточной межи видели, как его подобрал разъезд Аргалла.

— Живой?

— Живой.

Я улыбаюсь и подставляю кубок.

Всё-таки в подранке есть особая прелесть. Здоровый солдат в чужие ворота не поползёт — он свернёт к границе и уйдёт. А вот полудохлого тянет к людям, к теплу, туда, где, говорят, не любят его господина.

Он привёл сам себя. Мне даже не пришлось никого туда толкать.

— Составь жалобу, — говорю я. — В Королевский Совет. Пункт первый: герцог д'Аргалл удерживает мою просватанную невесту. Пункт второй: герцог д'Аргалл принял и укрыл моего человека, бежавшего из-под службы. И приложи выписки о жалованье этого Курта. Пусть будет видно, что он мой.

Перо Гримо скрипит.

— Милорд… — осторожно говорит он. — Если Курт заговорит перед Советом, он может упомянуть про Обитель. Про выплаты.

— Пусть упомянет. — Я откидываюсь в кресле. — Что он скажет? Что его господин платил святым сёстрам за содержание невесты? Так это добродетель, Гримо. Я оплачивал её обучение смирению. Меня за это в пример поставят.

Гримо кланяется, но перо у него замирает.

— А книга, милорд?

— А книгу, — говорю я, глядя в огонь, — ты держи в ларце и не вынимай оттуда даже для меня.

Он снова кланяется и уходит.

Я допиваю вино.

Пусть Виенна сидит в своём ледяном замке и думает, что нашла свидетеля. Пусть радуется. Чем выше она заберётся, тем звонче будет падение. Через десять дней я приеду за ней сам.

Курт поправляется быстро. К третьему дню он уже сидит, к пятому — ковыляет по нижней галерее, держась за стену, и раздражает всю прислугу тем, что лезет на кухню за добавкой.

Я прихожу к нему каждый день. Сажусь на табурет и заставляю его говорить. Сначала он злится. Потом привыкает.

Я вытягиваю из него всё, что он помнит: сколько раз ездил в Обитель, в какие месяцы, что за ящики возил, как выглядит ларец Гримо, где стоит, есть ли у ларца петли снаружи или скрытые. Я заставляю его чертить углём на доске расположение комнат в даргенском доме — и переспрашиваю по три раза, пока он не начинает ругаться.

— Да откуда мне помнить, сколько там ступеней, госпожа?!

— Оттуда, что ты по ним ходил сотню раз. — Я подсовываю ему доску. — Считай.

Он считает. И оказывается, помнит.

К седьмому дню у меня в комнате на столе лежит десяток обугленных досок с планом чужого дома, и я знаю про кабинет управляющего Гримо больше, чем про собственную спальню.

Руки у меня заживают. Лекарь мажет ладони едкой мазью, ворчит, что я всё порчу, — но сходят корки, и пальцы снова гнутся. А во дворе, под рогожей, ждёт камень.

К мрамору я возвращаюсь на восьмой день. Утро ясное, морозное. Я обхожу глыбу трижды, потом сажусь на корточки и начинаю снимать верхний слой — там, где морозные трещины.

Молоток ложится в ладонь как влитой.

Первый удар отдаётся в плече. Второй — легче. К пятому я перестаю думать о боли, потому что камень отвечает: скол ложится чисто, звук ровный, глухой, без дребезга. Внутри нет пустот.

Пыль оседает на моих ресницах. Я работаю и не замечаю, как проходит утро.

— У тебя левая рука сильнее правой.

Ксаэн стоит у крыльца. Опять без плаща.

— Все так думают, — говорю я, не оборачиваясь, — пока не увидят, чем я держу молоток. Правая бьёт. Левая держит зубило. Ошибётся левая — уйдёт скол, и работа насмарку. Так что главная у меня левая.

— И как ты знаешь, куда её ставить?

— Слушаю. — Я стучу костяшкой по мрамору в двух местах, у прожилки и в стороне. — Слышите? Тут глуше. Там звонче. Где глуше — там камень плотнее, туда бить нельзя, уведёт.

Ксаэн подходит и, помедлив, тоже стучит по камню костяшками пальцев.

— Не слышу разницы.

— Услышите. — Я протягиваю ему зубило. — Дайте руку.

Он смотрит на инструмент так, будто я предлагаю ему змею.

А потом берёт.

Я ставлю его пальцы правильно, придерживая своей ладонью его ладонь. Кожа у него холодная, как речной камень в тени, и твёрдая. Он замирает.

— Слишком высоко, — говорю я и опускаю его руку на ладонь ниже. — Держите под углом. Не бейте — только придержите, бить буду я.

Я стучу молотком по зубилу, которое он держит. Раз, другой. Осколок отходит — чистый, ровный. Ксаэн смотрит на скол очень долго.

— Ты постоянно делаешь так, — говорит он наконец. — Заставляешь людей брать в руки то, чего они не хотят.

— Только тех, кто может удержать.

Он отдаёт мне зубило. Наши пальцы соприкасаются, и он не сразу убирает руку. Со стороны конюшни доносится крик.

Всё происходит быстро.

Из-за угла конюшни выскакивают четверо. Не в цветах Даргена, без гербов — обычные тёмные плащи, обычные лица, каких по трактирам десятками. Но у них мечи, и идут они прямо ко мне.

— Виенна! — рявкает Ксаэн.

Один сбивает с ног конюха. Второй, здоровенный, разворачивается в мою сторону, и я вижу в его руках верёвку.

Не убить. Забрать.

Ксаэн двигается быстрее, чем я успеваю моргнуть. Воздух вокруг него взрывается холодом: мостовая покрывается наледью, и первый нападавший, разбежавшись, теряет ногу и с грохотом падает на спину.

Но их четверо, а Ксаэн один — и он между ними и мной. Тот, с верёвкой, обходит его по дуге.

Думай, Виенна.

Молоток у меня в руке — но что молоток против меча. Зато у меня под ногами — двадцать лет отцовской мастерской. Я подхватываю с рогожи горсть каменной пыли и осколков и швыряю ему в лицо.

Он с рёвом отшатывается, вслепую машет мечом. Я откатываюсь в сторону и хватаю то, что лежит рядом с камнем: тяжёлый шпунт, длинный, гранёный, стальной.

Не молоток. Уже кое-что.

Здоровяк проморгался и снова прёт на меня. Я не бегу. Я жду, пока он занесёт руку, — и коротко бью шпунтом ему по колену. Есть у человека места, где кость почти не прикрыта. Отец учил меня выбирать такие в камне: где ударишь — там и расколется.

Здоровяк воет и заваливается набок.

Тут же мимо меня проносится белое ледяное крошево — Ксаэн, наконец освободившись, бьёт с руки, и двор накрывает морозной волной. Оставшиеся падают, скорчившись, покрытые коркой инея.

Тишина.

Я стою над воющим здоровяком со шпунтом в руке, вся в каменной пыли, и меня наконец начинает трясти. Ксаэн подходит. Смотрит на упавшего, на шпунт, на меня.

— Колено, — говорит он.

— Там кость близко к коже, — отвечаю я, стуча зубами. — И сустав. Если попасть под чашечку, встать он не сможет.

Он молчит.

А потом делает то, чего я не жду совсем: снимает с плеча куртку и накидывает мне на плечи. Пальцы его на секунду задерживаются у моего горла, стягивая ворот.

— Ты вся дрожишь.

— Это от злости.

— Разумеется. — Он не убирает руку. — Ты когда-нибудь просто пугаешься, Виенна Ливен?

— Каждый день, ваша светлость. — Я поднимаю на него глаза. — Просто я делаю это молча.

Мы стоим слишком близко. Его пальцы всё ещё у моего ворота, и лёд в его глазах — я готова поклясться — на секунду перестаёт быть льдом.

— Ваша светлость! — кричат от ворот.

Ксаэн отступает так резко, будто его окатили кипятком. К нам бежит гвардеец с распечатанным свитком в руке. Лицо у него белое.

— Из столицы. Королевский герольд.

Ксаэн разворачивает бумагу. Читает. И я вижу, как его лицо каменеет по-настоящему.

— Что там? — спрашиваю я.

Он опускает свиток.

— Королевский Совет, — ровно произносит он. — Жалоба лорда Вэйрана из Даргена принята к рассмотрению. Меня вызывают ко двору.

Он поднимает на меня прозрачные глаза.

— Нас обоих, Виенна. Тебя тоже.

Глава 12. Шёпот столицы