— А что взамен?

— Она поедет в столицу послезавтра, — говорит Одетта Ливен. — Через Лощину, потому что тракт длиннее на день, а ей нужно успеть к заседанию.

Я откидываюсь в кресле.

— Вы понимаете, что я с ней сделаю?

Она смотрит на меня.

И я вижу — совершенно ясно, — что она понимает всё. Что она знает про обитель, про пол, про двадцать три тела. Что она знает, кто я такой.

— Милорд, — говорит Одетта Ливен, — моя старшая дочь всегда была строптива.

Она поднимается.

— Она сама во всём виновата.

Я смотрю ей вслед, когда она выходит, и ловлю себя на странном чувстве. Я почти всю жизнь считал себя худшим человеком из всех, кого знаю. Оказывается, я себе льстил.

Глава 36. Лощина

Мы выезжаем на рассвете.

Со мной десять гвардейцев Аргалла и Курт, который наотрез отказался остаться и который теперь трясётся в седле, стиснув зубы, потому что нога у него так и не срослась до конца.

Расписки зашиты у меня под курткой. Метка на ключице всё ещё холодная. Ксаэн в столице и не знает, что я еду: гонца я не послала, потому что гонец шёл бы столько же, сколько поеду я.

Мы встретимся в зале Совета.

К полудню второго дня мы подъезжаем к развилке. Направо уходит тракт — широкий, наезженный, до столицы двое суток. Налево уходит дорога через Лощину. Она короче на день, но идёт распадком между двумя лесистыми склонами, и по ней ездят редко.

Десятник со шрамом через бровь останавливает коня.

— Госпожа. Пойдём трактом.

— Мы не успеем к заседанию.

— Успеем, если гнать.

— Не успеем. — Я смотрю на карту. — Тракт делает крюк на север. Мы опоздаем на полдня.

— Мне это место не нравится, — говорит десятник.

Мне оно тоже не нравится. Я сижу в седле и смотрю в распадок. Склоны крутые, лес густой, дорога внизу вьётся по дну, как в жёлобе.

Думай, Виенна.

Кто знает, что я еду? Марта. Гвардейцы. Курт.

И всё.

Отец знает, что я взяла расписки, но не знает ни дня, ни дороги. Лисбет знает то же самое. Мать не знает ничего. Она спала. Она спала — так сказала Лисбет.

А в окне второго этажа горела свеча.

У меня холодеют руки.

— Трактом, — говорю я.

Десятник поворачивает голову.

— Госпожа?

— Мы идём трактом. — Я разбираю поводья. — Опоздаем на полдня, будем гнать ночью. Всё равно.

— Как скажете.

Мы поворачиваем направо.

И в этот самый миг из-за поворота тракта, впереди, навстречу нам, выезжают всадники. Их два десятка. Синие плащи с королевским гербом.

Королевская стража.

Впереди, на сером коне, едет молодой офицер — тот самый, розовощёкий, который увозил меня из Аргалла в кандалах. Он видит меня и бледнеет.

— Стойте! — кричит он, поднимая руку. — Именем Короны!

Наши гвардейцы разворачиваются в линию. Десятник кладёт руку на меч.

— Не надо, — тихо говорю я.

Офицер подъезжает. Он разворачивает свиток, и руки у него дрожат — не от страха, от стыда, я вижу это по его лицу.

— Виенна Ливен. Именем Королевского Совета. Поскольку брак между вами и лордом Вэйраном из Даргена не был совершён, приговор Совета от третьего дня месяца стужи остаётся в законной силе.

Он сглатывает.

— Вы приговорены к смерти за кражу и должны быть немедленно взяты под стражу до исполнения.

Только лошади фыркают на морозе.

— Когда вынесено решение? — спрашиваю я.

— Вчера, госпожа.

— Заседание должно было быть через четыре дня.

— Его перенесли. — Офицер не поднимает глаз. — По прошению лорда Вэйрана.

Ну разумеется.

Он всегда переносит заседания. Он вообще всё делает по закону. Я смотрю на офицера, на его два десятка стражников, на своих десятерых гвардейцев, которые сейчас положат тут головы, если я скажу хоть слово.

— А герцог д'Аргалл? — спрашиваю я.

— Герцог был на заседании, — говорит офицер.

Он наконец поднимает голову, и я вижу в его глазах что-то похожее на жалость.

— Его вывели из зала, госпожа. Силой. Четверо гвардейцев.

Меня везут не в столицу.

Я понимаю это к вечеру, когда солнце садится не там, где должно.

— Мы едем не туда, — говорю я.

Офицер молчит.

— Куда вы меня везёте?

Он не отвечает.

Я поворачиваюсь в седле. Гвардейцев Аргалла нет: их отогнали ещё на тракте, под угрозой обвинения в мятеже. Курта тоже. Он кричал и рвался, и его сбили с коня, и в последний раз я видела его лежащим на снегу.

Со мной только королевская стража. И я вдруг замечаю, что среди синих плащей есть люди в тёмных, без гербов.

Люди Вэйрана.

Они ехали с ними с самого начала.

— Именем Короны, — говорю я громко. — Господин офицер. По Уложению осуждённого надлежит доставить в столичную тюрьму. Куда вы меня везёте?

Офицер останавливает коня.

Он долго молчит.

— В Дарген, — говорит он наконец.

— На каком основании?

— Лорд Вэйран выкупил право исполнения приговора. — Голос у него мёртвый. — Это законно, госпожа. Он потерпевшая сторона. Он вправе привести приговор в исполнение на своей земле и своими людьми.

Он трогает поводья.

— Мне очень жаль, — говорит он тихо, проезжая мимо.

Ворота Даргена открываются в темноте. Меня снимают с коня — не грубо, почти бережно, — и ведут через двор.

Я иду и считаю.

Двадцать три шага от ворот до крыльца. Восточное крыло по-прежнему в лесах. Расписки у меня под курткой. Их не нашли: обыскивали наспех, руки у них дрожали, и никто не подумал, что бумаги можно зашить в подкладку.

Значит, у меня есть семь листов, которые обрушат его до основания. И нет ни одного человека, кому я могу их отдать.

Меня ведут не в дом.

Меня ведут через двор, мимо конюшни, к низкому тёмному зданию с покатой крышей.

Часовня.

Я останавливаюсь.

— Туда, — говорит человек Вэйрана и подталкивает меня в спину.

Двери открываются.

Внутри горят свечи.

Их сотни. Они стоят на скамьях, на подоконниках, прямо на полу, и от них в холодном воздухе колеблется жёлтый свет. Пол перед алтарём разобран. Плиты сняты и аккуратно сложены штабелем у стены — я машинально отмечаю, что снимали грамотно, с расшивкой шва, не ломая.

А там, где был пол, теперь открыт камень. Огромная плита. Тёмно-серый гранит, отполированный за века до зеркального блеска, и по краю его идёт резьба — глубокая, старая, с осыпавшимися углами.

Алтарный камень.

Ему четыреста лет, и я вижу это по кромке.

— Нравится?

Вэйран стоит у алтаря.

Он без камзола, в одной рубашке, рукава закатаны. В руке у него нож — не боевой, короткий, ритуальный, с потемневшим лезвием. Он смотрит на меня и улыбается.

— Я велел разобрать пол, — говорит он. — Оказалось, он лежит прямо под нами. Четыреста лет. Мой прадед даже не знал, что у него в часовне.

Он проводит ладонью по гладкому граниту.

— Иди сюда, Виенна.

Я не двигаюсь.

— Что вы собираетесь делать?

— Ты знаешь, — говорит он.

— Скажите вслух.

Он поднимает голову.

И я вижу в его глазах не ярость и не похоть. Ничего похожего. Я вижу спокойное, ровное любопытство.

— Я собираюсь разорвать твою метку, — говорит Вэйран.

Он кладёт нож на алтарь.

— Ты не умрёшь. Это самое смешное, Виенна. Приговор я, разумеется, приведу в исполнение — на бумаге. В Совет уйдёт донесение, что осуждённая воровка казнена на моей земле в положенный срок.

Он улыбается.

— А ты останешься здесь. Со мной. Живая.

Он делает шаг ко мне.

— Просто пустая.

Глава 37. Четыреста лет

Я не двигаюсь с места.

Часовня большая. От дверей до алтаря шагов сорок, и все эти сорок шагов заставлены свечами. У дверей стоят двое. Ещё двое у алтаря, за спиной Вэйрана. Гримо жмётся в углу с бумагами в руках и старается ни на кого не смотреть.