— Девица Ливен, я назначен вашим защитником. Меня зовут мэтр Верон.

— Кем назначены?

— Советом.

Ну конечно.

— Мэтр Верон, — говорю я. — Вы читали дело?

— Читал. — Он раскладывает на коленях бумаги. — И я обязан вам сказать: дело безнадёжно. Вы проникли в дом лорда Вэйрана под чужим именем, вскрыли ларец и похитили счётную книгу. Это доказано. Вы обрушили башню обители, из-за чего сгорел архив. Это вы признали сами перед королевским дознавателем.

— Признала.

— Так вот. — Он поднимает на меня влажные глаза. — Единственное, что я могу для вас сделать, это выторговать снисхождение. Если вы признаете вину и попросите милости, вас, возможно, не повесят. Вас сошлют.

— Куда?

— В обитель, — говорит мэтр Верон.

Я смотрю на него.

Он ёрзает.

— В другую, разумеется, — торопливо добавляет он. — Есть очень достойные обители на юге…

Он приходит и на четвёртый день. И на пятый. Каждый раз он приносит один и тот же лист — признание — и каждый раз кладёт его передо мной.

— Подпишите, девица Ливен. Так будет лучше для вас.

— Мэтр Верон, — говорю я на пятый день. — Скажите мне честно. Кто вам платит?

Он краснеет пятнами.

— Совет назначил…

— Я спросила, кто платит.

Он собирает бумаги и уходит, не попрощавшись.

Я не сплю ночами.

Не от страха, а от арифметики. Я лежу на тюфяке, смотрю в темноту и считаю. Двенадцать дней до слушания. Прошло пять. Что есть у нас? Две книги. Сорок одна женщина. Двадцать три тела под полом. Мэтр Ольгерд с его записями.

Что есть у них? Закон.

Я украла книгу. Это правда, и от неё никуда не деться. Всё, что мы нашли, добыто моими руками, а мои руки — руки воровки. Значит, они выбьют опору. Не оспаривая ни единой цифры, они просто скажут: доказательства получены преступлением, а стало быть, их нет.

И книги вернут Вэйрану.

Думай, Виенна.

Как отделить книгу от того, кто её украл? Я лежу и перебираю это так и эдак, пока не начинает светать. А потом сажусь на тюфяке. Потому что вспоминаю мэтра Ольгерда и его слова: «Я на стороне бумаги. Что запишу, то и будет».

Он записывал всё.

Он записал плиты. Он записал крупу. Он записал засов с внешней стороны двери. И он записал двадцать три тела.

А тела я не крала.

— Мэтр Верон, — говорю я на шестой день, едва он входит. — Мне нужна бумага и перо.

Он мнётся.

— Я не уполномочен…

— Вы мой защитник. — Я смотрю на него. — Вы обязаны передать в Совет мою письменную просьбу. Это моё право, и оно записано в Уложении. Я читала.

Он бледнеет.

— Вы читали Уложение?

— От корки до корки. У герцога хорошая библиотека.

Он приносит бумагу и перо. Я пишу, стоя на коленях у тюфяка и подложив под лист доску. Прошение короткое. В нём я не оправдываюсь и не прошу милости. Я прошу Совет о трёх вещах.

Первое: разделить два дела. Дело о краже книги и дело об обители. Пусть меня судят за кражу, я не отпираюсь. Но пусть обитель судят отдельно, потому что двадцать три женщины под полом лежали там задолго до того, как я родилась.

Второе: пусть на слушании по обители мои слова вообще не звучат. Ни одного. Пусть говорят те, кто там был.

Третье.

Я останавливаюсь и долго смотрю на лист. Третье: пусть Совет вызовет мою мать, Одетту Ливен, и спросит у неё под присягой, знала ли она, за что платит.

Я ставлю подпись.

— Передайте это в Совет, — говорю я. — И проследите, чтобы прошение внесли в реестр. Мэтр Верон, я знаю, как это делается. Если вы его потеряете, я скажу об этом вслух в зале, при всех.

Он забирает лист трясущимися руками.

На седьмой день дверь открывается не в час.

Я поднимаю голову.

На пороге стоит Вэйран.

Он входит и оглядывает камеру: тюфяк, ведро, окошко. Стражник за его спиной закрывает дверь.

— Ты похудела, — говорит Вэйран.

— Вы уже это говорили. Дважды.

Он усмехается и садится на край тюфяка — спокойно, будто в собственной гостиной. От него пахнет улицей, морозом и табаком, и от этого запаха у меня сводит горло: я семь дней дышала камнем и ведром.

— Я пришёл за книгой, — говорит он.

— Её у меня нет.

— Знаю. Она у д'Аргалла. — Он разглядывает свои перстни. — Но он отдаст её, если ты попросишь.

— Не отдаст.

— Отдаст, — говорит Вэйран. — Если будет знать, что иначе тебя повесят.

Я молчу.

Он поднимает на меня глаза.

— Слушай меня внимательно, Виенна. Я не буду повторять. — Голос у него ровный, почти ласковый. — Ты пишешь ему записку. Всего одну строчку: «Отдай книги, иначе я умру». Он привезёт их в тот же день, и ты это знаешь не хуже меня.

— И что дальше?

— Дальше я забираю обе книги, отзываю все обвинения, и через месяц ты моя жена. Ты живёшь в Даргене, в тепле, с прислугой, и до конца дней не видишь ни ямы, ни верёвки.

— А обитель?

— А обитель, — говорит он, — просто сгорела.

Он произносит это без всякого выражения, как говорят о погоде. Я сижу на полу, обхватив колени, и смотрю на него. И вдруг понимаю, что мне совсем не страшно.

— Нет, — говорю я.

Он не удивляется.

— Тебя повесят, — просто говорит он.

— Возможно.

— Виенна. — Он подаётся вперёд, опершись локтями о колени. — Я видел, как вешают женщин. Это не быстро и не красиво. Ты будешь висеть во дворе, а двор будет полон народу, и никто из тех сорока одной бабы, которых ты вытащила, тебе не поможет.

— Знаю.

— Ты не понимаешь, — говорит он тихо. — Ты умрёшь. Совсем. Тебя не станет.

И вот тут я вижу это.

В его тёмных глазах — впервые за всё время — мелькает что-то, чего я никогда там не видела. Он не хочет, чтобы меня повесили.

Не из жалости. Из жадности. Он потратил на меня полгода, задаток, планы и терпение; он выстроил всю эту машину ради одного — увидеть, как я опущу глаза.

А мёртвая я никогда не опущу глаз.

Мёртвая я выиграю.

— Милорд, — говорю я. — Вы боитесь.

Он замирает.

— Что?

— Вы боитесь, что меня повесят. — Я поднимаюсь на ноги. — Потому что тогда всё, что вы построили, пойдёт прахом. Вам нужна не моя смерть. Вам нужна моя покорность.

Он медленно встаёт.

Я стою перед ним в грязной куртке, немытая, стриженая, семь дней в каменном мешке, — и смотрю ему в лицо снизу вверх.

— А покорной я не буду, — говорю я. — Ни живой, ни мёртвой. Хоть режьте.

Он молчит.

Долго.

А потом поднимает руку и берёт меня за подбородок. Пальцы горячие, жёсткие. Он приподнимает моё лицо к своему и держит.

— Знаешь, что самое смешное? — говорит он очень тихо. — Полгода назад ты была просто красивая дура, которая посмела мне отказать.

Он проводит большим пальцем по моей скуле.

— А теперь я, кажется, не смогу без тебя жить.

Он отпускает.

Идёт к двери, стучит, чтобы открыли, — и уже на пороге оборачивается.

— Слушание послезавтра, — говорит он. — Не через пять дней. Послезавтра.

Я не успеваю ответить.

— Совет перенёс его, — говорит Вэйран. — По моей просьбе.

Дверь за ним закрывается.

Глава 27. Сорок два имени

Меня вводят в зал последней.

Руки развязывают у самых дверей — Совет не любит, когда обвиняемых вносят, как мешки. Я оправляю куртку, потому что другой одежды у меня нет, и иду через палату к чёрному камню.

Скамьи полны. Сегодня их куда больше, чем в прошлый раз, и я знаю почему: слух о том, что нашли под полом Обители, за два дня обошёл всю столицу. Ксаэн сидит в первом ряду. Он на секунду ловит мой взгляд и коротко кивает.

Вэйран сидит напротив и не сводит с меня глаз. Мать сидит в третьем ряду, в тёмно-сером, с прямой спиной.

А рядом с ней — Лисбет.

Я не ждала её увидеть.

Ей пятнадцать. На ней взрослое платье, которое ей велико в плечах, и она сидит, вцепившись в собственные колени, и смотрит на меня во все глаза.