— Идём, — говорю я. — Ты не переживёшь здесь ночь.

Она делает шаг — и оседает.

Я подхватываю её раньше, чем она касается земли. Она почти ничего не весит; сквозь мокрую рясу тело обжигающе холодное, губы синие, а пальцы всё равно намертво стиснуты на вороте моего плаща.

Даже в беспамятстве не разжимает кулаки. Три года я искал того, кто расскажет мне, что там делают с женщинами. И вот она у меня на руках. Я не отдам её Вэйрану. Ни за какие бумаги.

Сквозь темноту до меня доносится далёкий, глухой звук — будто где-то очень высоко бьют крылья. Я хочу открыть глаза и не могу. Меня куда-то несут. Под щекой — плотная ткань, пахнущая морозом, а под ней ровно и сильно бьётся чужое сердце.

«Держись, Виенна», — успеваю подумать я.

А потом всё гаснет.

И последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в темноту, — спокойный голос над головой:

— Отправьте гонца в Дарген. Пусть лорд Вэйран знает: он получит свою невесту только вместе с моей головой.

Глава 7. Ледяной дом

Я просыпаюсь от тепла.

Не от того куцего тепла, что выпрашиваешь у чужого костра, а от настоящего: тяжёлое одеяло, нагретые простыни, потрескивание огня в камине. Тело ноет всё, целиком, но это ноет живое тело.

Открываю глаза.

Комната большая, светлая, с высоким сводчатым потолком. Стены — светлый камень, гладкий, безупречно подогнанный: швов почти не видно, и я непроизвольно ищу глазами, где мастер схалтурил. Не нахожу. Работали лучшие.

Ступни забинтованы. Ладони тоже. Кто-то смазал ссадины на локтях и коленях, кто-то вымыл меня и переодел в чистую сорочку из тонкого полотна, какого я не носила даже в отцовском доме.

Осторожно сажусь. Голова кружится.

— Три дня, — говорит от двери женский голос.

В кресле у камина сидит пожилая женщина в тёмном платье, с гладко убранными седыми волосами и связкой ключей на поясе. Экономка.

— Три дня вы пролежали в жару, — продолжает она, не двигаясь с места. — Лекарь сказал, ещё бы ночь на морозе — и не откачали бы. Меня зовут Марта. Я веду дом его светлости.

— Виенна.

— Знаю. — Она поднимается, наливает из кувшина воды и подаёт мне. — Пейте. Медленно.

Вода холодная, чистая. Я пью, и каждый глоток отдаётся болью в горле.

— Где я?

— Замок Аргалл. Владения герцога Ксаэна д'Аргалла. — Марта забирает у меня стакан. — И раз уж вы очнулись — вам следует кое-что уяснить.

Голос у неё ровный, лицо непроницаемое. Ни тепла, ни злобы. Дом, похоже, весь под стать хозяину.

— Уясняю, — говорю я.

— Его светлость не любит, когда лгут. Не любит, когда шумят. Не любит, когда суют нос в его дела. — Она аккуратно расправляет складку на покрывале. — Из-за вас в Дарген ушёл гонец с таким письмом, что теперь тут со дня на день жди беды. Я не знаю, чем вы это заслужили, и знать не хочу. Но если вы принесёте в этот дом ещё и неблагодарность…

— Я не просила меня спасать, — тихо говорю я. — Но я и не идиотка. Я знаю, что мне сохранили жизнь.

Марта разглядывает меня с полминуты. Потом коротко кивает — будто ставит галочку в каком-то своём списке.

— Одежда в сундуке. Его светлость ждёт вас, когда сможете идти. — У двери она оборачивается. — И не пытайтесь благодарить его вслух. Он этого не выносит.

Идти я могу. Плохо, но могу.

Платье в сундуке простое, тёмно-серое, шерстяное, явно чьё-то чужое, но чистое и тёплое. Я одеваюсь сама, отказавшись от помощи горничной, и медленно иду через дом.

Замок Аргалл холодный и пустой.

Не запущенный — наоборот, всё выскоблено до блеска. Просто в нём нет ничего лишнего. Голые стены, ни ковров, ни гобеленов, ни цветов. Слуги двигаются бесшумно и не поднимают глаз. Я иду по галерее и слышу только собственные шаги.

Дом человека, который вымел из своей жизни всё, что могло бы напоминать о жизни.

На стене галереи — один-единственный портрет. Женский. Молодая светловолосая девушка со смеющимися глазами, очень похожая на герцога, только живая, тёплая, вся в движении.

Я останавливаюсь.

Портрет старый, но рама совсем новая. И под ним, на узкой полке, стоит подсвечник с догоревшей свечой.

— Не сюда, — раздаётся сзади.

Я оборачиваюсь. Марта смотрит на портрет, потом на меня, и лицо у неё каменеет.

— Кабинет его светлости — правое крыло. Идёмте.

Ксаэн стоит у окна, спиной к двери. Кабинет под стать всему дому: стол, кресло, шкаф с бумагами, карта на стене. Ни одной лишней вещи.

— Садись, — говорит он, не оборачиваясь.

Я сажусь, потому что стоять и правда тяжело.

Он поворачивается. При дневном свете видно то, чего я не разглядела на склоне: он моложе, чем мне показалось, и глаза у него светло-серые, почти прозрачные. Смотрит не мигая.

— Ты жива, — сообщает он.

— Заметила.

— Мой лекарь три ночи не спал. Мой дом теперь в ссоре с Даргеном. — Он опирается ладонями о стол. — Полагаю, я вправе получить кое-что взамен.

Вот оно. Счёт.

Я собираюсь. Спина прямая, руки на коленях.

— Что вам нужно, ваша светлость?

— Правда об Обители Скорбной Девы.

Я моргаю.

Чего угодно я ждала — что он потребует денег с отца, что предложит выкуп Вэйрану, что назовёт цену, которую обычно платят женщины в моём положении. Но не этого.

— Что именно вы хотите знать?

— Всё. — Голос не меняется, но пальцы на краю стола белеют. — Сколько там женщин. Откуда их привозят. Чем кормят, чем поят, чем «лечат». Что делают с теми, кто не желает становиться кроткой. И что там за дверь, из-за которой никто не возвращается.

Я смотрю на него, и в голове складывается: третья зима, что он ездит к тем стенам. Портрет в галерее. Свежая рама. Ему не любопытно. Он ищет.

— У вас там кто-то был, — тихо говорю я.

Воздух в кабинете леденеет мгновенно. По оконному стеклу от края ползёт узор инея, и я слышу, как он потрескивает.

— Ты будешь отвечать, — очень спокойно произносит Ксаэн, — а не спрашивать.

— Тогда вы не получите правды. — Я не отвожу глаз, хотя пальцы у меня немеют от холода. — Я скажу вам, чем нас кормили и сколько нас было. Но я не знаю, что за той дверью. Никто из живых не знает. Я могу гадать — а гадание вам не поможет, если вы ищете чью-то смерть.

Иней перестаёт ползти по стеклу. Ксаэн опускает взгляд на свои руки. Разжимает их — медленно, палец за пальцем.

— Моя сестра, — говорит он наконец. — Ей было девятнадцать.

Он не поворачивается ко мне.

— Она вышла оттуда через полгода. Живая. Тихая. Она не узнавала меня, Виенна. Смотрела и не узнавала. Через месяц её не стало, и мне сказали, что она угасла сама, от слабости.

Тишина.

— Три года я езжу туда и задаю вопросы. Настоятельница отвечает вежливо. Бумаги в порядке. Свидетелей нет. — Он оборачивается, и глаза у него — как то стекло с инеем. — Ты первая, кто вышел из этих стен своими ногами. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. — Голос у меня садится. — Что вам нужна не я. Вам нужен свидетель.

— Да.

Хотя бы честно.

Я сглатываю.

— Я расскажу всё, что видела. — Пауза. — Но у меня тоже будет условие.

Он приподнимает бровь. Похоже, ему нечасто ставят условия.

— Там осталась девушка, — говорю я. — Ниса. Она провела в Обители три зимы, и она никому не нужна. А тех, кто никому не нужен, уводят за ту самую дверь.

Тишина тянется.

— Вытащите её, — говорю я. — И я ваш свидетель. Против настоятельницы, против Вэйрана, против кого угодно.

Ксаэн долго смотрит на меня.

— Ты торгуешься, — произносит он наконец. — Стоя босиком в чужом платье, в чужом доме, без единой монеты и без имени.

— Отец учил меня, что торговаться надо тогда, когда есть чем. — Я поднимаюсь, держась за спинку кресла. — Сейчас у меня есть то, что вам нужно. Другого случая может не быть.