— Понимаю.

— Тогда почему ты идёшь?

Я подхожу и встаю рядом с ним у окна. Внизу по мостовой ползёт фонарщик со своей лестницей.

— Потому что ларец стоит в известняке, — говорю я. — И потому что в этом доме про известняк знаю только я.

Он поворачивает голову.

При свече видно, как у него на скуле дёргается желвак.

— Есть и другая причина, — тихо добавляю я. — Если через четырнадцать дней доказательств не будет, я вернусь к нему. А вы встанете перед Советом и принесёте ему извинения. Вслух.

— Меня это не пугает.

— Меня пугает. — Я поднимаю на него глаза. — Я не хочу это слышать, ваша светлость.

Собираемся мы два дня.

Марта достаёт мне куртку и штаны с сына конюха, стирает их дважды, а потом сама же вываливает в золе, потому что чистый подмастерье выглядит подозрительнее грязного. Она стрижёт меня на кухне овечьими ножницами, поджав губы, и не говорит ни слова, пока не заканчивает.

— Госпожа, — произносит она наконец, сметая волосы с моих плеч. — Вы вернётесь?

— Вернусь.

— Вы врёте.

— Вру, — соглашаюсь я. — Но я постараюсь.

Курт чертит мне даргенский двор в третий раз, потом в четвёртый. Показывает, где спят артельщики, откуда носят воду, в каком часу меняется стража у западного крыла.

— В шестом часу вечера у них ужин, — говорит он. — Гримо в это время всегда идёт в трапезную. Кабинет запирает, но ключ вешает на гвоздь за косяком. Он это делает пятнадцать лет, госпожа. Ему лень.

Я откладываю уголь.

Вот она, линия. Не в замке, не в цепи, не в железе. В том, что человеку лень.

Вечером накануне отъезда Ксаэн приходит ко мне сам. Он молча кладёт на стол свёрток. Я разворачиваю холст и замираю.

Инструмент. Новый. Скарпель, троянка, два зубила, шпунт, молоток с обмотанной кожей рукоятью. Сталь тёмная, хорошей ковки, кромки заточены остро и ровно.

Я беру зубило и пробую пальцем. Оно ложится в руку так, будто его делали по моей ладони.

Так и есть.

— Я снял мерку, — говорит Ксаэн, не глядя на меня. — С той рукояти, которой ты работала во дворе. Кузнец ковал три дня.

Я стою и смотрю на этот инструмент, и в горле у меня встаёт ком, который я не могу проглотить. Меня продали. Меня морили голодом. Меня травили собаками по снегу.

А этот человек три дня ковал мне зубила по руке.

— Ваша светлость…

— Не благодари. — Он всё ещё смотрит в сторону. — Марта говорит, я этого не выношу.

— Я и не собиралась. — Голос садится, и я откашливаюсь. — Я собиралась спросить, где вы взяли мерку с моей ладони.

Он наконец поворачивается. И я вижу, как лёд в его глазах даёт трещину.

— Виенна, — говорит он.

Он делает шаг ко мне. Один. От него тянет холодом и можжевельником, и я слышу, как он дышит.

— Если ты не вернёшься, — произносит он очень тихо, — я сожгу Дарген дотла и лягу рядом с ним.

Он поднимает руку. Кончиками пальцев касается моих остриженных волос у виска. Прикосновение холодное, короткое.

И тут в дверь колотят.

На пороге стоит гвардеец, и лицо у него белое.

— Ваша светлость. Из Обители.

Ксаэн отшатывается от меня так, что задевает стол.

— Говори.

— Наш человек прислал весть. — Гвардеец сглатывает. — Настоятельница начала чистку. За два дня вывезли восемнадцать женщин. Возами, ночью. Куда, никто не знает.

У меня внутри всё падает.

— А те, кого не вывозят? — спрашиваю я.

Гвардеец смотрит на меня и не отвечает.

— Те, за кого никто не платит, — говорю я. — Те, кто никому не нужен. Что с ними?

— Их… — Он опускает глаза. — Их водят к боковой двери, госпожа. По одной.

Свёрток с инструментом лежит на столе. Дарген лежит в двух днях пути на юг. Обитель стоит в трёх днях на север.

И у меня одна пара рук.

Глава 17. Подмастерье

Решение приходит быстрее, чем я успеваю испугаться.

— Разделимся, — говорю я.

Ксаэн смотрит на меня.

— В Обитель поеду не я. Толку от меня там нет: меня там знают в лицо, а стены я и так вынесла на своей спине. Туда нужен тот, кто может открыть ворота силой.

— Я не имею права входить в Обитель без предписания.

— Так и не входите. — Я стучу пальцем по доске. — Просто встаньте у ворот со своими людьми и смотрите.

— Смотреть?

— Пока вы стоите у ворот, они не вывезут ни одного воза, — говорю я. — Не посмеют. Герцог с гвардией у стен — это свидетели. Внутрь вы не войдёте, но горло им заткнёте. Вы дадите Нисе время.

Он молчит.

— А ты пойдёшь в Дарген одна.

— Не одна. Со мной поедет Курт.

— Курт хромает.

— Курт знает даргенский двор, кухню и всех артельщиков по именам. — Я собираю инструмент в холст. — Он не полезет в кабинет. Он проведёт меня в артель и будет считать шаги стражи.

Ксаэн стоит очень прямо. На стекле за его спиной медленно, тонкими перьями расходится иней.

— Четырнадцать дней, — говорит он. — Из них прошло два.

— Значит, у меня двенадцать. — Я затягиваю узел на свёртке. — Мне хватит семи.

Артель в Даргене берёт меня в тот же день, как я прихожу.

Это оказывается до обидного просто. Я подхожу к десятнику, худому мужику с перебитым носом, и говорю, что я подмастерье, пришёл с северного тракта, руки есть, а денег нет. Он смотрит на мои ладони.

Мозоли на них правильные. Их не подделаешь, их наживают годами.

— Раствор месить умеешь?

— Умею.

— Камень тесать?

— Умею.

— Врёшь ведь.

Я беру у него из-под ног обломок южного песчаника, кладу на колено и отбиваю кромку одним ударом. Скол выходит ровный.

Десятник хмыкает.

— Тощий ты больно. Как звать?

— Вин.

— Ладно, Вин. Медяк в день, спишь в сарае с прочими, жрать дают дважды. Пикнешь — выгоню.

Вот и всё.

Двадцать лет в мастерской, и вот я наконец подмастерье. Отец бы посмеялся.

Дарген оказывается больше, чем я себе представляла.

Дом стоит на холме, тёмный, тяжёлый, с квадратными башнями; двор мощёный, конюшня на сорок лошадей, склады, кузня. Вэйран перестраивает восточное крыло третий год, и я быстро понимаю почему: он гонит артель, требует скорости, а южный камень скорости не терпит.

Я таскаю мешки. Мешу раствор. Ношу воду. Спина к вечеру не разгибается, ладони под новыми мозолями горят, а в сарае, где мы спим вповалку, пахнет так, что первую ночь я не могу заснуть.

Зато я хожу по двору с ведром, и на меня никто не смотрит. К третьему дню я знаю всё.

В шестом часу стража у западного крыла меняется, и на четверть часа коридор остаётся пустым: старая смена уходит греться, новая ещё пьёт на кухне. В это же время Гримо идёт ужинать.

И вешает ключ на гвоздь за косяком. Курт не соврал. Управляющему лень.

Уксус я покупаю сама, в даргенской лавке, за три медяка, и никто не задаёт вопросов: артельщики берут уксус мешками, им травят плесень на сырой кладке.

Соль беру на кухне.

На четвёртую ночь я иду в западное крыло. Коридор пуст. Ключ висит на гвозде. Замок открывается тихо. Кабинет Гримо пахнет чернилами, мышами и пыльной бумагой. Стол, шкаф со свитками, узкое окно, второе от угла. У стены слева стоит железный ларец.

Он больше, чем я думала. Тёмный, кованый, с медными углами. Цепь толщиной в мой большой палец идёт от скобы к кольцу. Я опускаюсь на колени и трогаю пол вокруг кольца.

Известняк.

Жёлтый, чуть шершавый, тёплый на ощупь. Я скребу его ногтем, и под ногтем остаётся белая пыль. Внутри у меня что-то отпускает.

Я достаю пузырь с уксусом, тряпьё и соль. Пропитываю тряпьё, обкладываю кольцо плотным валиком, сверху сыплю соль, потом снова лью. Известняк начинает тихо, едва слышно шипеть, будто вздыхает.

Теперь ждать.

Я убираю всё в мешок, гашу свечу и выхожу. Ключ возвращается на гвоздь. Никто ничего не замечает.