У поворота на кухню замираю: мимо, в трёх шагах, пробегает послушница с ведром, не глядя по сторонам.

Пронесло.

Кухня пуста. Пахнет остывшей золой.

Я нахожу прут, подсовываю под ставень и скидываю крюк. Ставень открывается наружу, и в лицо бьёт ночной воздух, острый после спёртого монастырского тепла.

Перекидываю ногу через подоконник.

— Стой!

Голос от кухонной двери.

Оборачиваюсь на миг. Та самая девчонка с ведром, совсем молоденькая. Стоит, прижав руки к груди, смотрит на меня во все глаза. Стражу не зовёт. Просто смотрит.

— Ты замёрзнешь в горах, — шепчет она. — И тебя всё равно поймают. Ночью, зимой, босую…

— Может быть, — говорю я. — Но не сегодня.

И спрыгиваю вниз.

Земля жёсткая, схваченная инеем. Пригнувшись, я бегу вдоль тёмной стены — к осыпи, туда, где кладка выкрошилась. Лезу вверх, срывая ногти о камень. Верхний ряд шатается под ладонью; один камень уходит из-под руки и с грохотом катится вниз, в темноту двора.

Я вжимаюсь в стену, не дыша. За углом лай и крики не смолкают. Падения камня никто не слышит.

Наверху меня встречает короткий страшный миг: я стою на гребне вся на виду, чёрная на сером небе. За спиной гудит разбуженный улей. Впереди, под стеной, темнота и склон.

Прыгаю.

Падение вышибает дух, склон подхватывает и тащит вниз — в осыпь, в мёрзлый кустарник, в темноту. Я качусь, обдирая локти и колени, пока не вылетаю на ровное.

Встаю. Ряса разодрана, ладони саднят, воздух режет грудь. За стеной крики, лай, огни. Передо мной голые ночные предгорья и ни искорки до самого горизонта.

Я подбираю разодранный подол и иду вниз, к чёрному лесу. О том, что будет к утру, думать пока нельзя. Утро потом.

Вэйран

Гонец нагоняет меня за ужином. Он влетает в залу, забыв поклониться, и с порога выпаливает то, за что в другой день я велел бы его высечь:

— Милорд… она сбежала. Из Обители. Этой ночью.

Кубок замирает в моей руке. Полгода расчётов. Задаток. Уговор с настоятельницей. Две недели до свадьбы. И эта девчонка — босая, в рясе, посреди зимы — переступила через всё и ушла.

Я ставлю кубок на стол. Медленно, чтобы не раздавить в пальцах. Гонец стоит ни жив ни мёртв, ожидая, что я начну крушить мебель. А мне вдруг становится смешно.

Я ведь сам ей сказал: попробуй. Я сам этого хотел.

— Поднять людей, — говорю я тихо. — Всех. И псов. Живой. Кто тронет её без меня, ответит головой.

Гонец кланяется и пятится к дверям. Она думает, что вырвалась. Она ещё не поняла, что подарила мне повод искать её по-настоящему.

___________

Дорогие читатели!

Помните ту ночь, когда Виенна сбежала из Обители и весь монастырь стоял на ушах из-за Эолы, которая немыслимым образом обманула смерть и исчезла?

Если вам хоть на секунду стало интересно, кем она была, куда делась и что случилось с ней потом, то эта история уже написана и называется«Доктор-попаданка. Ненавистная жена дракона».

Моя история с позволения автора разворачивается в том же мире, в той же обители, но здесь совершенно другие герои. Обязательно зайдите прочитать книгу про Эолу, чтобы узнать что смерть она симулировала не просто так. И то, что ждало её за стенами Обители, оказалось куда страшнее… и в тоже время куда интереснее.

А приключения Вивиан продолжатся уже в следующей главе!

Глава 5. Загнанная

Первый день уходит на то, чтобы просто не умереть.

Я иду вниз, всё время вниз: где склон, там рано или поздно вода, а где вода, там люди. Ступни обмотала полосами, оторванными от подола; помогает мало. К полудню перестаёшь чувствовать пальцы, и это, как ни странно, легче, чем чувствовать.

Есть нечего. Разгребаю снег под кустами, нахожу мёрзлые прошлогодние ягоды, горькие, вяжущие. Пью из ручья, встав на колени, обжигая губы ледяной водой.

Думай, Виенна. Не о том, как больно. О том, куда идти.

Гнать будут двумя путями. Тракт — самый быстрый спуск, туда пошлют первых; значит, тракт мне заказан. Пойду краем, лесом, вдоль дороги, но не по ней. Медленнее, зато не в лоб погоне.

Ржавый прут я не бросила. На привале тру его о плоский камень — долго, упрямо, пока один конец не становится косым и злым. Оружие смешное: против меча или клыков не устоит. Но пустая ладонь пугает меня больше, чем эта железка в кулаке.

К вечеру нахожу пустую пастушью хижину. Без двери, без очага, крыша прохудилась, но четыре стены есть. Забиваюсь в угол, в старую труху, подтягиваю колени к груди.

Тело бьёт крупная дрожь, и я не мешаю ему дрожать: так теплее, чем лежать смирно.

Сон приходит рывками. Каждый треск ветки снаружи вырывает меня обратно, и я долго лежу, слушая ночь, прежде чем провалиться снова. В полудрёме приходит отец.

Не тот, что продал меня за задаток. Прежний. Мне лет шесть, я сижу в мастерской на груде обрезков, и он вкладывает мне в руки тяжёлый обломок мрамора.

— Смотри, Виенна. У всякого камня есть своя линия, — говорит он и ведёт моим пальцем по еле заметной прожилке. — Бей поперёк — только резец затупишь да глыбу искрошишь. А найди линию, ударь по ней разок, и он раскроется сам. Ровно и чисто.

Тогда я не понимала, зачем он твердит мне это снова и снова. Девчонке, которую всё равно отдадут замуж повыгоднее. Я просыпаюсь от собственного вздоха.

В хижине темно, воет ветер, и в груди у меня стоит такая злость, что даже согревает. Обитель не сумела ударить по моей линии. Вэйран пока тоже бьёт наугад.

Значит, надо найти его линию раньше, чем он найдёт мою.

На рассвете второго дня я вижу дым. Далеко внизу, в распадке, из-за деревьев поднимается тонкая серая струйка. Печь. Люди. Тепло, крыша, может, кусок хлеба, если сжалятся.

Ноги сами разворачиваются туда, и я делаю несколько шагов, прежде чем заставляю себя встать.

Думай.

Деревня стоит на прямой дороге от Обители. Первое место, где будут ждать беглянку в рясе. Вэйран не дурак: голодную, босую, замёрзшую тянет к огню — там его люди и станут караулить.

Тепло стоит слишком дорого. Я поворачиваюсь к дыму спиной и снова ухожу в лес, обходом. Это едва ли не тяжелее голода: знать, что горячая печь в получасе ходьбы, и идти прочь.

Псов я слышу к полудню.

Далёкий, захлёбывающийся лай катится по распадку. Значит, я рассчитала верно только наполовину. Тракт они перекрыли, да. Но не поленились пустить собак и по лесу.

Бросаюсь к ручью.

Вода собьёт след — это я знаю не из книг, а из детства, когда мы мальчишками уходили от отцовского сторожа через мельничный ручей. Захожу в ледяной поток по колено, потом по бедро, задыхаясь, и бреду вверх по течению, по камням, стараясь не оставить отпечатка на берегу.

Лай то ближе, то дальше. Один раз совсем рядом, за деревьями. Я вжимаюсь под подмытый берег, в переплетение корней, стоя по пояс в воде, и кусаю губы, чтобы не стучать зубами.

По тому берегу проходят двое. Тёмные плащи без гербов. Люди Вэйрана.

— …далеко не уйдёт, — доносит ветер обрывок. — Баба, босая, вторые сутки без крошки. К ночи возьмём.

— Гляди у меня, живой. — Второй сплёвывает. — Слыхал приказ? Кто её попортит, с того хозяин шкуру спустит. Сам хочет.

Они уходят вниз по берегу. Я стою в воде, пока их шаги не тонут в шуме потока, и только потом выбираюсь — на ватных ногах, не чувствуя тела ниже груди.

Сам хочет.

Эти два слова гонят меня вперёд, когда уже нет сил идти.

Мокрая ткань на морозе схватывается коркой и трёт, но снять её нельзя: застынешь ещё быстрее. Я растираю руки, дышу на пальцы, заставляю себя переставлять ноги.

К закату силы кончаются по-настоящему.

Я замечаю это трезво, будто смотрю на чужую поломку со стороны. Ноги не держат. Руки не гнутся. Перед глазами плывут тёмные пятна, и каждый шаг я делаю, уговаривая себя сделать ещё один.