Вэйран.

Рубаха на нём висит клочьями, лицо в крови, левая рука висит плетью — и он идёт. Он идёт ко мне через двор, оставляя на снегу чёрные следы, потому что снег под ним тает.

Он идёт и улыбается.

— Виенна, — говорит он. — Ты обрушила на меня часовню.

Я поднимаюсь на ноги.

— Часовню, — повторяет он, будто пробуя слово на вкус. — Мою часовню. Четыреста лет, и в ней венчали моего прадеда.

Он останавливается в трёх шагах. И у меня за спиной кто-то из слуг вскрикивает и падает на колени. Потому что воздух вокруг Вэйрана начинает дрожать.

— Знаешь, что самое обидное? — говорит он. — Обряд почти сработал.

Он поднимает здоровую руку и смотрит на неё.

— Ещё бы минуту, — говорит он. — Одну минуту, Виенна.

Он поднимает глаза.

И я вижу, что зрачки у него больше не человеческие.

— Я передумал, — говорит Вэйран. — Пустой ты мне не нужна.

Воздух с рёвом схлопывается.

Двор заливает жаром, слуги с криком бросаются врассыпную, снег вокруг меня вскипает и уходит паром, — и там, где стоял человек, поднимается на лапы тёмно-красный дракон.

Он раскрывает крылья.

И тут его сбивает с ног ледяная тень, упавшая с неба. Понял — проверяю каждый разделитель до выдачи. В этих двух главах их минимум и все законные.

Глава 39. Огонь и лёд

Драконы сшибаются в воздухе.

Я вижу это снизу, из снега, куда меня отбросило ударной волной: два огромных тела, тёмно-красное и дымчато-серое, врезаются друг в друга над даргенским двором, и от этого удара с крыши конюшни срывает половину черепицы.

Ксаэн бьёт первым и бьёт сверху.

Он падает на Вэйрана всей массой, вбивает его в мостовую, и камень под ними трескается. Двор мгновенно затягивает наледью — она бежит от них кругами, вспыхивает на стенах, на телегах, на замёрзших телах свечей, вылетевших из часовни.

Вэйран выворачивается.

Он тяжелее. Он шире в груди, и он бьёт хвостом так, что Ксаэна сносит в стену конюшни, и стена складывается внутрь, как бумажная.

Люди бегут.

Слуги, стража, конюхи — все врассыпную, через ворота, за стены, куда угодно. Гримо, прижимая к груди свои бумаги, ковыляет к воротам и оглядывается, и в его лице такой ужас, что мне почти жалко его.

Я поднимаюсь.

Меня шатает. Скула разбита, левый глаз заплывает, руки в крови до локтей — я стёрла их о песок и гранит. Куртка с расписками у меня под мышкой. Я стою посреди двора, где дерутся два дракона, и понимаю, что мне некуда идти.

Ксаэн выбирается из развалин конюшни. Он ниже и легче Вэйрана — я вижу это только теперь, когда они рядом. Дымчатая чешуя, узкая голова, длинные крылья. Он быстрее.

Он бьёт с воздуха.

Он взмывает, разворачивается на месте, как ласточка, и падает Вэйрану на спину, вцепляясь когтями в загривок. Воздух с треском леденеет: иней вспыхивает на красной чешуе, и там, где он ложится, чешуя чернеет и трескается.

Вэйран ревёт.

Он катается по двору, пытаясь сбросить, давит Ксаэна собой о мостовую — раз, другой, — и наконец сбрасывает. А потом раскрывает пасть.

Двор заливает огнём.

Я успеваю упасть за каменное корыто у колодца.

Жар проходит над головой волной, снег вокруг меня вскипает, и в воздухе стоит вой — не драконий, а тот, что издаёт камень, когда его слишком быстро нагревают.

Я поднимаю голову.

Ксаэн жив. Он ушёл в сторону, но крыло у него обожжено: по левому крылу от плеча к кости идёт чёрная полоса, и он бережёт его, поджимая.

Он не может взлететь.

Вэйран это видит.

Я вижу, как он это видит. Он идёт на него — не спеша, тяжело, — а Ксаэн пятится к стене, волоча крыло.

Думай, Виенна.

Огонь против льда, и они равны, но Вэйран тяжелее, а Ксаэн ранен. Ещё пять минут, и всё кончится.

Что у меня есть?

Разбитые руки. Куртка с семью расписками. Каменное корыто. И даргенский двор, который я знаю лучше, чем собственную ладонь, потому что месяц назад я месила тут раствор, таскала воду и считала шаги стражи.

Я поднимаю голову и смотрю.

Восточное крыло.

Оно в лесах.

Артельные леса стоят вдоль всей стены — три яруса, козлы, настилы, а наверху, на самом верхнем ярусе, лежит то, чего я ждала.

Камень.

Отёсанные блоки. Их подняли туда ещё осенью и не уложили: работы встали, когда хозяин уехал в столицу. Полтора десятка блоков южного песчаника, каждый в три пуда, лежат на настиле в двадцати локтях над землёй.

А леса стоят на клиньях.

Я знаю, как ставят леса. Я двадцать лет смотрела, как их ставят. Стойки не вкапывают — их расклинивают снизу, в подпятники, деревянными клиньями. Выбей клинья с одной стороны — и весь ярус пойдёт.

Я смотрю на Вэйрана.

Он загоняет Ксаэна вдоль стены — той самой стены, вдоль которой стоят леса.

Я бегу.

Двор длиной в сорок шагов, и я бегу по нему, пригнувшись, между наледью и горящими обломками, и молюсь, чтобы ни один из них не повернул головы.

Молоток лежит там, где его бросили осенью, — у подножия лесов, под настилом, в куче битого камня. Артельщики так и не собрали инструмент, когда их разогнали.

Я хватаю его.

Рукоять примерзла к камню, и я обдираю ладонь, отрывая её.

Клин.

Первая стойка. Клин сидит плотно, вбит осенью, за зиму разбух от воды и льда.

Я бью.

Раз. Второй.

Клин не идёт.

За моей спиной ревёт огонь, и я не оборачиваюсь, потому что оборачиваться нельзя: если я обернусь и увижу, что Ксаэну конец, я не смогу бить дальше. Я бью по клину сбоку — не в лоб, а под углом, снизу вверх, как учил отец.

«В лоб не бей, Виенна. Клин сидит в конусе. Бей под пятку, и он сам выскочит».

Клин выскакивает.

Стойка проседает.

Настил над моей головой скрипит и кренится, и три пуда песчаника, лежащие наверху, чуть сдвигаются с места.

Мне нужен ещё один.

Я перебегаю ко второй стойке — она в пяти шагах — и в этот момент двор снова заливает огнём. Жар проходит надо мной, я падаю ничком и на локтях ползу под настил.

Оттуда мне видно.

Ксаэн лежит на боку у самой стены. Он ещё дышит, но подняться не может: обгоревшее крыло вывернуто, и на дымчатой чешуе расплываются чёрные пятна.

Вэйран стоит над ним.

Он опускает голову — медленно, наслаждаясь, — и открывает пасть. Я бью по клину второй стойки.

Раз.

Стойка ползёт.

Настил надо мной трещит и кренится, и я вижу, как наверху песчаниковые блоки — все полтора десятка — начинают ехать к краю. Они пойдут туда, куда наклонится настил.

А настил наклонится туда, где я выбила клинья.

То есть на стену.

То есть прямо на Вэйрана.

— ЭЙ! — ору я.

Мой голос теряется в рёве. Тогда я делаю единственное, что могу: выхватываю из кучи битый камень и швыряю ему в голову.

Он попадает в глаз.

Вэйран вскидывается.

Он поворачивает ко мне морду — огромную, красную, с чёрной коркой инея на скуле, — и в его вертикальном зрачке я вижу себя: крошечную фигурку под лесами, с молотком в руке.

И он идёт ко мне.

Он делает три шага и оказывается ровно там, где надо.

Я бью по третьему клину.

Настил идёт.

Он идёт весь сразу, с треском, с воем ломающегося дерева, — три яруса, козлы, доски, — и полтора десятка отёсанных блоков южного песчаника, каждый в три пуда, обрушиваются с двадцати локтей вниз.

Прямо на голову дракону.

Я успеваю откатиться.

Двор накрывает грохотом.

Меня заваливает досками, придавливает поперёк спины козлом, и я лежу, вжавшись лицом в снег, и слышу, как сверху одна за другой идут вниз каменные глыбы.

Потом становится тихо.

Пыль оседает долго.

Я выбираюсь из-под досок — медленно, потому что правая нога не слушается, — и сажусь в снег.

Двора больше нет.

Есть груда камня, битого дерева, наледи и горящих обломков. Есть рухнувшая конюшня. Есть провал на месте часовни.

И есть Вэйран.