— А вот и она, — говорит Вэйран, оборачиваясь.

Он оглядывает меня сверху донизу, неспешно.

— Похорошела. Отъелась. Румянец появился. — Он делает шаг вперёд. — Благодарю, герцог. Вы вернули мне товар в лучшем виде, чем брали. Сколько я вам должен за содержание?

— Виенна не вещь, — говорит Ксаэн.

— Разумеется, нет. Она невеста. — Вэйран улыбается. — С задатком, договором и родовой печатью её отца.

Он останавливается в двух шагах.

Вблизи видно то, чего не разглядишь издали: тонкий белый шрам поперёк скулы, глаза тёмные, почти чёрные, и в них ни капли злости. Только весёлый, спокойный интерес.

Он не бешеный. Он хуже. Ему любопытно.

— Ноги не отморозила? — спрашивает он почти ласково.

Я молчу.

— Говорить я тебе не запрещаю, не бойся. — Он склоняет голову набок. — Наоборот. Мне понравилось, как ты говорила во дворе Обители. Про молот и камень.

— Вы приехали ко мне, — говорю я. — Не к нему. Иначе прислали бы стряпчего.

Вэйран улыбается шире.

— Умница.

Он оборачивается через плечо.

— Герцог, окажите любезность. Четверть часа наедине с моей невестой.

— Нет.

— Жених вправе видеть невесту. Это закон.

— В моём доме — нет.

Воздух между ними леденеет так, что у меня изо рта идёт пар. И вдруг Вэйран смеётся, вытирая уголок глаза костяшкой пальца.

— Ну и характер. Хорошо. Тогда при вас, мне даже удобнее.

Он вынимает из внутреннего кармана сложенный лист.

— Условия. Слушай внимательно, второй раз повторять не стану.

Он разворачивает бумагу — и читает не по ней, а мне в лицо.

— Завтра на Совете ты встанешь и скажешь, что ушла из Обители по собственной глупости. Что герцог д'Аргалл подобрал тебя в снегу, оказал помощь и, ничего не зная, приютил. Никакого умысла. И что ты добровольно возвращаешься к жениху.

Пауза.

— Взамен я отзываю жалобу. Оба пункта. Имя герцога остаётся чистым, солдата своего я ему дарю, пусть держит. Мы расходимся мирно, и никто не назовёт д'Аргалла похитителем чужих невест.

В холле тихо. Только в камине лопается полено.

— А если я откажусь?

— Тогда Совет всё равно вернёт тебя мне. Договор есть договор. — Вэйран пожимает плечами. — Разница будет одна: вместе с тобой Совет получит и славную историю о том, как безупречный герцог д'Аргалл три недели держал у себя чужую просватанную невесту. — Он аккуратно складывает лист вчетверо, разглаживая сгиб ногтем. — При дворе ведь не обсуждают законы. При дворе обсуждают спальни.

Я молчу.

— Я даю тебе выбор, — говорит он мягко. — В обоих случаях ты моя. Просто в одном ты утащишь его за собой на дно, а в другом нет.

И вот тут я понимаю, чем он на самом деле занят. Он не выторговывает меня. Он меня учит. Показывает, что за мою гордость всегда платит кто-то другой. Сначала двое солдат на склоне. Потом Курт. Теперь Ксаэн.

Обитель ломала меня голодом. Он ломает совестью. Вот только совесть меня как раз и держит.

— Нет, — говорю я.

Вэйран приподнимает бровь.

— Подумай ещё.

— Я подумала. — Голос ровный. — Вы сами сказали: при дворе обсуждают спальни, а не законы. Значит, вы знаете, что по закону проигрываете. Иначе не приехали бы сюда просить.

Улыбка держится, но становится другой.

— Я не прошу.

— Просите. — Я делаю шаг к нему, потому что отступить — хуже. — Вам нужно, чтобы завтра я встала и своими губами сказала, что ушла по глупости. Иначе останется ваша бумага против моего слова. А моё слово — это Обитель. Голод. И дверь, за которую уводят и не возвращают. Забрать меня вы можете, милорд. Но тихо у вас уже не выйдет.

Тишина.

Вэйран разглядывает меня внимательно, будто впервые увидел. А потом поднимает руку и берёт меня за подбородок.

Пальцы горячие, жёсткие, пахнут табаком. Он не делает больно — просто приподнимает моё лицо к своему и держит, как держат вещь, на которую имеют право. Перстень холодит кожу под челюстью. Я вижу вблизи его белый шрам, сеточку сосудов у виска, и то, как медленно, с удовольствием он дышит.

Ксаэн делает шаг — я слышу, как скрипит половица, — и холл захлёстывает холодом. На стёклах разом расцветает иней, свеча в дальнем шандале гаснет с шипением, и от неё тянется нитка дыма.

— Уберите руку, — очень тихо говорит Ксаэн.

Вэйран не оборачивается.

— Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — спрашивает он у меня. — Ты считаешь. Всё время. Даже сейчас. Я вижу, как ты считаешь.

Большой палец проходит по моей скуле — один раз, медленно.

— Гордых ломать долго, — говорит он. — Но у нас с тобой впереди целая жизнь.

И отпускает.

Отступает на шаг, оправляет манжету, кланяется Ксаэну — безупречно, как на приёме.

— До завтра, герцог. Пусть моя невеста выспится. Ей завтра говорить.

Дверь хлопает. Слышно, как отъезжает карета.

Иней на стёклах тает и стекает струйками. Слуга торопливо зажигает погасшую свечу, косится на нас и исчезает. Я стою посреди холла и никак не могу разжать кулаки.

— Ты дрожишь, — говорит Ксаэн.

— Знаю.

— Он не тронет тебя, пока…

— Он уже тронул. — Я поднимаю на него глаза. — И вы это видели. И ничего не сделали.

Он молчит.

И это молчание бьёт больнее всего.

— Если бы я убил его в своём доме, — произносит он наконец, — завтра ты стояла бы перед Советом одна. Без меня.

Он поднимает руку — медленно, будто сам не понимает зачем, — и стирает большим пальцем то место на моей скуле, где были чужие пальцы. Его прикосновение холодное. И от него у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от всего, что было минуту назад.

— Я запомнил, где была его рука, — говорит он очень тихо. — Это надолго.

Он отходит и берёт со стола перчатки.

— Иди спать. Завтра говорить будешь ты. Я не смогу помочь ни словом.

Ночью я сижу у камина, поджав ноги, и смотрю, как прогорают угли. Он не ошибся ни в чём. Завтра меня отдадут. Договор, задаток, печать. Совет не станет ссориться с южными рудниками из-за дочери камнереза.

Если, конечно, завтра речь пойдёт обо мне.

Я сажусь прямее.

Думай, Виенна.

О чём будут говорить в том зале? О споре двух лордов из-за девицы. Мою жизнь положат на весы, где на одной чаше рудники, а на другой — гордость северного герцога. Что бы я ни сказала, я останусь гирей на чаше.

Значит, надо убрать себя с весов. Надо, чтобы завтра в том зале говорили не обо мне.

А об Обители.

Я беру свечу и иду будить Курта.

Глава 14. Королевский Совет

Зал заседаний оказывается меньше, чем я ждала.

Я думала, что увижу что-то вроде храма, а вижу вытянутую палату с высокими окнами, за которыми серо. Вдоль стен поднимаются в три ряда скамьи, темного дерева, отполированные тысячами рукавов. Пахнет воском, сырой шерстью и чернилами. Под потолком висит паутина, до которой никто не может дотянуться уже лет двадцать.

Лордов человек сорок. Они переговариваются, зевают, кто-то жуёт. Один разглядывает меня в лорнет и что-то шепчет соседу, и оба смеются. Я стою внизу, посреди палаты, на квадрате чёрного камня, куда ставят тех, о ком идёт речь.

Ксаэн сидит справа, в первом ряду. Он не смотрит на меня, но я всё равно чувствую, что он рядом. Вэйран сидит слева и смотрит на меня в открытую. Председательствует канцлер, сухой старик с бумагами. Он читает жалобу вслух, монотонно, как читают опись имущества.

Я слушаю и считаю окна. Их шесть. Стёкла в свинцовых переплётах, снаружи, под подоконником, лежит наледь. Мне нужно чем-то занять голову, потому что руки у меня холодные, как в ту ночь на склоне.

Вэйран говорит первым, и говорит превосходно.

Он поднимается, кланяется канцлеру и рассказывает историю несчастного жениха. Он честно сговорился с уважаемым мастером Ливеном. Он внёс полный задаток, не торгуясь, потому что уважает труд камнереза. По просьбе самой семьи невеста была отправлена в святую Обитель, чтобы подготовиться к браку в тишине и молитве.