— Никто у вас никого не крал, — говорит Ксаэн, не оборачиваясь.

— Она в вашем доме, герцог.

— Она в моём доме потому, что ваши люди травили её на моей земле, как зверя.

— Значит, вы признаёте, что удерживаете её?

— Я признаю, что не отдам её человеку, который поместил свою невесту туда, откуда женщин выносят.

Воздух в палате леденеет; на ближних скамьях кто-то поспешно кутается в плащ.

Канцлер стучит молотком.

— Довольно!

Он снимает очки, трёт переносицу и долго смотрит то на одного дракона, то на другого.

Совещаются они меньше часа.

Я жду в коридоре, на сквозняке, у окна, и считаю свинцовые переплёты. Марта приносит мне воды, я не могу пить. Курт сидит на скамье, уронив голову в ладони, и не смотрит на меня.

— Госпожа, — глухо говорит он. — Я не крал. Клянусь.

— Знаю, — отвечаю я.

— От меня теперь никакого толку.

— Есть толк. — Я сажусь рядом. — Ты рассказал мне про кабинет Гримо. Про ларец. Про пол.

Он поднимает голову.

Дверь открывается, и нас зовут обратно.

Канцлер читает решение по бумаге, ровным голосом, не глядя ни на кого. Первое. Показания Курта Дюваля отклоняются. Второе. Договор о сговоре между Огюстом Ливеном и лордом Вэйраном из Даргена признаётся законным и действительным.

При этих словах мать в дальнем конце палаты чуть заметно кивает. Третье. Совет находит доводы герцога д'Аргалла об Обители Скорбной Девы заслуживающими внимания, но не подкреплёнными ничем, кроме слов.

Четвёртое.

Канцлер поднимает глаза.

— Совет предоставляет герцогу д'Аргаллу четырнадцать дней. Если в этот срок он представит письменные доказательства того, что в Обители Скорбной Девы творится беззаконие и что жизни девицы Ливен угрожала опасность, договор будет расторгнут без возврата задатка, а в Обитель отправится королевский дознаватель.

Он делает паузу.

— Если же по истечении четырнадцати дней доказательств не будет, девица Ливен возвращается лорду Вэйрану немедленно, а герцог д'Аргалл выплачивает Даргену виру за бесчестье и приносит публичные извинения.

Молоток стучит по столу.

— Заседание закрыто.

Я выхожу из палаты, и меня качает.

Четырнадцать дней.

Ксаэн идёт рядом, молча, и я слышу, как он ровно, размеренно дышит, будто ничего не произошло, будто он только что не положил на весы своё имя, свой титул и память о сестре.

В коридоре нам навстречу попадается мать. Она останавливается. Смотрит на меня — впервые за всё утро — прямо.

— Подпиши отказ от приданого и вернись к нему, — говорит она тихо. — Не позорь семью ещё сильнее. Твоя сестра выходит в свет через год.

— Мама, — говорю я.

Слово выходит чужим, деревянным.

— Ты знала, что там делают?

Она молчит одно мгновение. Одно короткое мгновение — и мне этого хватает.

— Я знала, что оттуда возвращаются послушными, — говорит она, поправляя перчатку. — А больше мне знать было незачем.

И уходит.

Вэйран

Четырнадцать дней.

Я стою на крыльце Совета, натягиваю перчатки и смотрю, как её усаживают в карету д'Аргалла. Четырнадцать дней у них, и ни единого шанса.

Что им искать? Настоятельница за неделю подчистит всё, что можно подчистить, а старуха своё дело знает. Свидетелей у них нет: вора я утопил ещё до того, как он открыл рот.

Остаются только счета.

Я улыбаюсь. Счета лежат в Даргене, в кабинете Гримо, в железном ларце, прикованном цепью к полу. Ключ висит у Гримо на шее и снимается только вместе с головой.

Пусть ищут.

Пусть она четырнадцать дней бегает, считает и надеется. Пусть герцог трясёт своими бумажками. А на пятнадцатый день я приеду и заберу её при всём Совете, под извинения д'Аргалла.

Гордых надо ломать не сразу. Гордым надо сперва дать разбежаться.

В карете тихо. Колёса стучат по мостовой, за окном идёт мокрый снег. Ксаэн сидит напротив, глядя в окно. У него на скуле дёргается желвак.

— Четырнадцать дней, — говорит он наконец. — Обитель вычистят за три. Настоятельница не дура.

— Она не дура, — соглашаюсь я. — И бумаги там держать не станет.

Он поворачивает голову.

Я разжимаю ладони. На них, поверх мозолей, отпечатались следы от ногтей: я всю дорогу сжимала кулаки.

— Бумаги в Даргене, — говорю я. — В кабинете управляющего, в западном крыле. Второе окно от угла. Железный ларец на цепи, цепь идёт к кольцу, кольцо вбито в пол.

— Кольцо в камне, — медленно произносит Ксаэн.

— В известняке, — говорю я и наконец улыбаюсь. — Ваша светлость, они держат свою тайну в мягком камне.

Он смотрит на меня очень долго.

— Ты предлагаешь мне обокрасть Даргена.

— Я предлагаю вам поехать со мной в Дарген, — говорю я. — Красть буду я.

Глава 16. Двадцать фунтов уксуса

— Ты сошла с ума, — говорит Ксаэн.

Мы стоим в его столичном кабинете над моей доской, исчерченной углём. За окном темнеет, слуга приносит свечи и торопливо уходит.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но послушайте.

Я разворачиваю доску к нему.

— Ларец кован из железа. Стенки в палец, крышка на скрытых петлях, замок хитрый. Курт говорит, Гримо носит ключ на шее. Вскрывать ларец глупо: он простоит дольше нас обоих.

— И?

— И его не надо вскрывать. — Я показываю углём. — Он прикован цепью к кольцу. Кольцо вбито в пол. Пол известняковый.

Ксаэн молчит, ожидая.

— Известняк мягкий, — говорю я. — Его берут только туда, где не жалко. Он тянет в себя воду и боится кислоты. Отец при мне гасил в уксусе целые плиты, когда надо было снять старый раствор.

— Ты хочешь растворить пол?

— Я хочу выгрызть камень вокруг кольца. — Я обвожу углём кружок. — Крепкий уксус, соль и время. За ночь известняк вокруг кольца станет рыхлым, как сухарь. Дальше шпунт, молоток, десяток ударов, и кольцо выйдет вместе с крошкой. Цепь можно вытянуть. Ларец забрать целиком.

— Он весит четыре пуда.

— Значит, понесёте вы.

Ксаэн наконец поднимает на меня глаза.

— А сколько времени тебе нужно?

— Ночь на кислоту. Утро на камень. — Я откладываю уголь. — Значит, мне нужно попасть в кабинет управляющего дважды. Один раз ночью и один раз наутро.

— Это невозможно.

— Возможно, если я буду там жить.

Он смотрит на меня так долго, что я слышу, как в камине оседают угли.

— Объясни.

— В Даргене строят, — говорю я. — Курт рассказал: Вэйран третий год перестраивает восточное крыло, и работы идут скверно, потому что южный камень крошится. Мне нужен предлог находиться в доме и ходить с инструментом. Такой предлог у меня есть.

— Ты придёшь как каменотёс.

— Как подмастерье. — Я поправляю рукав. — Женщин в артелях не держат, но подмастерье, который таскает мешки, месит раствор и молчит, никого не занимает. Обстригусь короче, надену куртку с чужого плеча, вымажу лицо. Я двадцать лет провела в мастерской, ваша светлость. Я умею говорить с камнетёсами так, что они меня не отличат от своих.

— А если тебя узнают?

— В Даргене меня видели трое. Один лежит у вас на кухне и просит добавки. — Я пожимаю плечами. — Остальные двое остались у Вэйрана. Едва ли их выпустят к артельщикам.

— А сам Вэйран?

— Вэйран сидит в столице и просидит там до конца срока, — говорю я. — Он ждёт пятнадцатого дня. Он хочет забрать меня при всём Совете, на глазах. Ради этого он не уедет.

Ксаэн отходит к окну. Стоит спиной, заложив руки, и долго молчит.

— Если тебя схватят в Даргене с инструментом в руках, — произносит он наконец, — тебя даже не станут судить. Тебя повесят как воровку, и это будет законно.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что я не смогу тебя защитить? Я не имею права ступить на землю Даргена.