Он лежит под завалом. Из-под груды песчаниковых блоков торчит хвост и часть крыла, и хвост медленно, тяжело шевелится.

Он ещё жив.

Дракона не убить камнем. Я знала это, когда била по клиньям. Но дракона можно придавить.

Глава 40. Не в мою смену

Я ползу к Ксаэну.

Не иду — ползу, потому что правая нога у меня не гнётся, и я не знаю, сломана она или это просто перебило что-то в колене, и сейчас мне всё равно.

Он лежит у стены.

Он уже не дракон.

Он обернулся сам, пока я выбиралась из-под досок, — или его вернуло, я не знаю, как это работает. Он лежит на снегу в разодранной рубахе, и левая рука у него от плеча до кисти обожжена так, что я не могу на неё смотреть.

Он в сознании.

— Виенна, — говорит он.

Голос у него не свой.

— Молчите.

Я подползаю и падаю рядом. Он поворачивает ко мне голову. Лицо у него в саже, губы запеклись, светлые волосы обгорели с одной стороны.

— Я не успел, — говорит он.

— Успели.

— Я летел трое суток. — Он закрывает глаза. — Я почувствовал, как метка гаснет. Я решил, что ты…

— Молчите. Пожалуйста.

Я осматриваю его.

Двадцать лет в мастерской. Я видела людей, придавленных камнем, я видела, как отцу в глаз влетел осколок, я держала голову подмастерью, которому размозжило ногу.

Я знаю, как выглядит человек, которого можно спасти, и как выглядит человек, которого нельзя. Ксаэн выглядит как второй.

Рука — это не самое страшное. Страшное — это то, что у него из-под рёбер справа, из-под разодранной рубахи, идёт кровь. Тёмная, густая, толчками. Такая кровь идёт не из кожи.

Он не умрёт от ожога.

Он истечёт кровью, пока я на него смотрю.

Думай, Виенна.

Думай, чёрт возьми.

Я срываю с себя куртку.

Расписки летят в снег — семь листов, за которыми я ехала четыре дня и за которые чуть не рассталась с собственной волей, — и я не наклоняюсь их поднять.

Я комкаю куртку и вжимаю её ему под рёбра, всем весом, обеими руками.

Он выгибается и хрипит.

— Знаю, — говорю я. — Знаю. Терпите.

Кровь идёт сквозь ткань. Она горячая. Она идёт по моим пальцам, по запястьям, между пальцев, и я давлю сильнее.

— Ксаэн. Смотрите на меня.

Он открывает глаза.

Они у него мутные.

— Не смейте, — говорю я.

— Виенна…

— Не смейте, я сказала.

Я оглядываюсь.

Двор пуст. Все разбежались. Гримо со своими бумагами удрал через ворота ещё до того, как обрушились леса. Стража сбежала. Слуги попрятались. Нас двое посреди развалин, и нет ни лекаря, ни огня, ни воды, ни человека, который бы помог.

Есть только я.

— Слушайте меня, — говорю я, не отпуская рук. — Вы дракон. Вы живучий. Ольгерд говорил, что вас щёлок не берёт.

Он усмехается краем рта.

— Не щёлок, — хрипит он. — Драконья кровь. Сворачивается плохо.

Я замираю.

— Что?

— Мы плохо заживаем, — говорит Ксаэн. — Изнутри. Огонь, лёд, яд — ничего. А режь нас — и мы истекаем, как все.

Он снова закрывает глаза.

— Я умру, Виенна.

— Не в мою смену, — говорю я.

Я оглядываю двор.

Мне нужно остановить кровь. Тряпками я её не остановлю — она идёт из-под рёбер, и я даже не знаю откуда, я не лекарь.

Прижечь.

Мысль приходит холодная и ясная, и мне становится тошно. Прижечь можно только огнём. А огня нет: всё, что горело, засыпано и завалено.

Я поворачиваю голову.

Часовня.

Точнее, то, что от неё осталось. Груда камня, из которой ещё поднимается дым.

Свечи.

Их там было триста, и они горели, когда обрушился свод. Что-то там ещё тлеет — я вижу красноватый отсвет между камнями.

Значит, там есть жар.

А ещё там есть кое-что получше. Я вспоминаю, как выглядел разобранный пол.

Известь.

Они снимали плиты и подсыпали новый раствор — я видела мешки у стены, я отметила это машинально, как всегда отмечаю всё, что касается камня.

Негашёная известь.

Отец однажды обжёгся ею до кости. Он лил на неё воду, чтобы гасить, и она вскипела, и брызги попали ему на предплечье, и я потом месяц меняла ему повязки.

Известь плюс вода — это жар. Такой, что закипает металл в ковше.

— Ксаэн. — Я хватаю его лицо ладонями. — Ксаэн, слушайте. Я вас сейчас оставлю.

— Нет…

— На сто шагов. Я вернусь.

— Виенна.

— Держите здесь. — Я вжимаю его здоровую руку в куртку у него под рёбрами. — Давите. Изо всех сил. Если отпустите — умрёте.

Он давит.

Я поднимаюсь и ковыляю через двор. Мешки лежат там, где я их и запомнила: у стены, под навесом, укрытые рогожей. Три штуки, и два из них вскрыты. Я подтаскиваю один — волоком, на одной ноге, — к чугунному корыту у колодца.

В корыте на дне лёд.

Я разбиваю его молотком, набираю снега. Потом сыплю туда известь.

Она вскипает мгновенно.

Корыто взвывает, снег в нём шипит и превращается в пар, и над ним встаёт белое едкое облако. Я отшатываюсь, кашляя, глаза заливает слезами. Внутри корыта кипит белая каша, и от неё идёт жар, как от печи.

Я хватаю с земли железный прут — обломок артельной скобы, полтора локтя длиной, — и суну его в кипящую известь.

Считаю до тридцати.

Вытаскиваю.

Металл раскалён. Не докрасна, как в горне, но раскалён, и от него идёт волна жара, который я чувствую лицом с двух шагов.

Хватит.

Должно хватить.

Я возвращаюсь к нему.

Он ещё в сознании.

— Ксаэн.

Он открывает глаза, видит прут в моей руке — и всё понимает.

— Нет, — хрипит он.

— Да.

— Виенна…

— Я не могу зашить, — говорю я. — Я не лекарь, у меня нет ни иглы, ни нитки, и я не знаю, где у вас там порвано. Я могу только это.

Я опускаюсь на колени рядом с ним.

— Это очень больно, — говорю я. — Больнее всего, что с вами было. И вы можете от этого умереть.

Он смотрит на меня.

— А если не делать? — говорит он.

— Тогда вы точно умрёте, — говорю я. — Через четверть часа.

Он молчит.

А потом, очень медленно, поднимает здоровую руку и убирает мою куртку от своего бока.

— Делай, — говорит он.

Я вижу рану.

Она страшная. Ребро выломано, и я не смотрю дальше, потому что если я посмотрю дальше, у меня задрожат руки.

— Кусайте.

Я суваю ему в зубы свёрнутый рукав.

Он кусает.

И я прижимаю раскалённый прут к его боку.

Он не кричит.

Он выгибается — весь, дугой, — и его тело каменеет под моими руками, и я слышу, как хрустит рукав у него в зубах, и держу прут, считая про себя.

Раз.

Два.

Три.

Пахнет так, что меня выворачивает наизнанку, и я держу.

Четыре.

Пять.

Я отнимаю прут.

Он падает обратно.

Он не дышит.

Я отшвыриваю прут и бросаюсь к нему.

— Ксаэн!

Голова у него запрокинута. Лицо серое. Губы синеют.

Он не дышит.

— Ксаэн!

Я бью его по щеке — раз, другой. Трясу за плечи. Прижимаю ухо к груди.

Тишина.

— Нет, — говорю я. — Нет, нет, нет.

Я хватаю его лицо ладонями, поворачиваю к себе.

— Ты не смеешь, — говорю я. — Слышишь? Я тебе не разрешаю.

Голос у меня срывается на визг, и я даже не понимаю, что кричу.

— Ксаэн!

Я бью кулаком ему в грудь.

— Я к нему вернулась! — кричу я. — Я в его дом вошла! Я на этот проклятый камень встала на колени! Я всё это делала, чтобы ты жил, слышишь?!

Я бью ещё раз.

— Ты не смеешь!

Метка на моей ключице гаснет. Она гаснет медленно, как остывает уголь: сначала белеет золото, потом сереет, потом становится просто узором на коже, тонким и мёртвым.

И вместе с ней из меня уходит что-то, чего я не могу назвать. Я сижу в снегу, посреди развалин чужого дома, держу на коленях голову мёртвого дракона, и мне так пусто, что даже не больно.

— Ксаэн, — говорю я.

Тишина.

Позади меня, под грудой песчаника, тяжело шевелится хвост.