Мы выезжаем через два дня.

Дорога до столицы — четверо суток. Ксаэн едет верхом, впереди кареты, в мороз, без плаща, и всю дорогу я вижу в окошко только его прямую спину и снег, летящий из-под копыт серого жеребца.

Внутри нас трое: я, Марта и Курт, завёрнутый в три одеяла, который шипит сквозь зубы на каждой колдобине.

— Госпожа, — говорит он на второй день, — вы бы поспали.

— Позже.

У меня на коленях доска и уголь. Я в десятый раз черчу даргенский дом: западное крыло, задняя лестница, кабинет управляющего, второе окно от угла.

— Ларец на цепи, ты сказал. Цепь идёт куда?

— К кольцу в полу. Кольцо в камне.

— Камень какой?

Курт закатывает глаза.

— Госпожа, я не резчик. Камень как камень.

— Серый? Жёлтый? Крошится под сапогом?

— Жёлтый, — вдруг говорит он и приподнимается на локте. — Точно, жёлтый. И скользкий, когда сыро. Я там раз чуть шею не свернул.

Я откладываю уголь.

Жёлтый. Скользкий в сырость. Известняк — мягкий, пористый, «дышащий» камень; отец брал его только на подсобные постройки, а под мрамор — никогда, потому что он тянет в себя воду и крошится.

Кольцо посажено в известняк. Значит, ларец можно не вскрывать. Достаточно выбить из-под него пол. Я откидываюсь на спинку и впервые за четыре дня закрываю глаза.

В столицу мы въезжаем на исходе четвёртого дня. Отец возил сюда мрамор двенадцать лет и меня ни разу не взял: девице в столице делать нечего. Теперь я смотрю в окошко и вижу совсем не то, что видят другие.

Не лепнину — а как под ней ползёт трещина от осадки. Не богатые дома — а что фасады обшиты плитой в палец толщиной, а под ней дешёвый кирпич. Не толпу — а где в ней стоят стражники и куда ведут узкие проулки между лавками.

Я считаю выходы. Это уже вошло в привычку. А потом карета сворачивает на широкую улицу, и я вижу королевскую усыпальницу. Белый мрамор с голубоватой прожилкой. Тот самый.

Я узнаю его мгновенно — так узнают почерк. Отцовский камень. Он вёз его сюда двенадцать лет, отбирая глыбу за глыбой, простукивая каждую, ругаясь с возчиками из-за трещин.

А потом взял задаток и отдал меня.

— Красиво, — тихо говорит Марта, проследив мой взгляд.

— Красиво, — соглашаюсь я и отпускаю занавесь.

Дом Ксаэна в столице узкий, высокий, серый, и внутри такой же пустой, как Аргалл: голые стены, ни ковров, ни портретов, эхо шагов. В моей комнате — камин, кровать под тёмным пологом и высокое зеркало.

Я подхожу к нему и останавливаюсь.

Из зеркала смотрит худая скуластая женщина с обветренным лицом. Волосы отросли неровными клоками — в Обители нас стригли ножницами для овец. Платье с чужого плеча висит на плечах.

Я поднимаю руки к свету.

Ладони в мозолях от молотка, костяшки разбиты, под ногтями серая пыль, которую не выбить и щёткой. Завтра эти руки будут лежать на резных перилах Королевского Совета рядом с руками женщин, которые никогда ничего тяжелее веера не поднимали.

Пусть смотрят.

Ксаэн находит меня в библиотеке за час до полуночи. Я сижу прямо на полу между стеллажами, подоткнув юбку, обложившись сводами законов. Свеча оплыла, воск натёк на переплёт, и я его отковыриваю ногтем.

— Ты читаешь Уложение о сговоре, — говорит он от двери.

— Читаю. Отец вправе просватать дочь без её согласия. Задаток при расторжении возвращается вдвойне. — Я не поднимаю головы. — Всё, как вы и сказали.

— Тогда зачем читаешь?

— Затем, что завтра в том зале обо мне будут говорить так, будто меня там нет. — Я поднимаю на него глаза. — Пусть хотя бы я одна понимаю каждое слово.

Он проходит между стеллажами и садится на подлокотник кресла напротив. Свеча снизу подсвечивает его лицо, и видно то, чего днём не разглядеть: под глазами тени, у губ залегла складка.

Он тоже не спит.

— Тогда знай и остальное, — говорит он. — Совет соберётся не для того, чтобы искать правду. Совет соберётся, чтобы решить, кто из двух драконов кому уступит. У Вэйрана две трети южных рудников и половина Совета в должниках. Я севернее, беднее и неудобен.

— И они с радостью отдадут ему одну девицу, чтобы не ссориться с рудниками.

— Именно.

Я захлопываю книгу; пыль поднимается и висит в свете свечи.

— Значит, надо сделать так, чтобы отдать меня стало дороже, чем не отдать.

Ксаэн долго молчит.

— Завтра тебя будут спрашивать, — говорит он наконец. — И будут ждать, что ты заплачешь.

— Не дождутся.

— Это ошибка. — Он подаётся вперёд, и кресло под ним скрипит. — Слушай внимательно. Если ты выйдешь туда с прямой спиной и станешь отвечать им так, как отвечаешь мне, они не увидят жертву. Они увидят строптивую девку, сбежавшую от жениха. И решат дело за час.

Я молчу, потому что он прав, и от этого противно.

— Значит, мне надо сыграть покорную, — медленно говорю я. — Опустить глаза. Дрожать. Всё то, чего от меня три недели добивались сёстры.

— Тебе надо выжить.

— Мне надо победить. — Я поднимаюсь с пола, отряхивая юбку от книжной пыли. — Это разные вещи, ваша светлость.

Он тоже встаёт. Между стеллажами тесно, и мы оказываемся слишком близко: я слышу, как потрескивает фитиль, и чувствую холод, идущий от его кожи, — сухой, как от каменной стены в тени.

— Ты понимаешь, чем рискуешь?

— Лучше вас понимаю, — говорю я тихо. — Вы рискуете именем. Я — телом.

Он замирает.

Что-то проходит по его лицу — быстро, как трещина по льду.

— Тогда не оступись, — говорит он и уходит.

Утром Марта приносит записку на подносе: листок, сложенный вчетверо, сургучная капля без герба. Почерк крупный, с сильным нажимом, буквы валятся вправо. Тот самый, что я видела в приписке под свитком.

«Милая невеста,

в столице злые языки. К вечеру весь двор будет знать, что дочь камнереза Ливена три недели прожила в доме холостого герцога. Мне это безразлично — товар я беру любой.

А вот твоему благодетелю пятно на имени обойдётся дороже, чем ты стоишь. Подумай об этом до заседания.

В.»

Я перечитываю дважды.

Он бьёт не по мне. Он бьёт по Ксаэну — а меня заставляет смотреть, как он это делает.

— Кто принёс? — спрашиваю я, не разжимая кулака.

— Мальчишка с улицы, госпожа. Ему дали медяк.

Я бросаю листок в камин. Бумага чернеет, скручивается, вспыхивает — и от неё остаётся серый завиток пепла. Внизу, на мостовой, цокают копыта.

Я отодвигаю занавесь.

К крыльцу подъезжает чёрная лаковая карета с золочёными спицами. На дверце крылатый ящер, обвивший башню. Лакей спрыгивает с запяток, откидывает подножку.

Вэйран выходит не спеша, поправляет меховой воротник — и поднимает голову. Он смотрит прямо в моё окно.

Глава 13. Гость

Он не имеет права входить в этот дом.

И входит.

Я слышу это с верхней площадки: голоса внизу, стук отряхиваемых от снега сапог, потом ровный стылый голос Ксаэна — и следом смех. Вэйран смеётся так, будто приехал к старому приятелю.

Марта хватает меня за рукав.

— Госпожа, не спускайтесь.

— Если я спрячусь, он расскажет всему двору, что невеста забилась под кровать и её выманивали. — Я разжимаю её пальцы. — Пусть лучше расскажет, что я вышла сама.

Я спускаюсь. Медленно, держась за перила: каждая ступень даёт мне время.

Думай, Виенна.

Он приехал до Совета. Значит, ему что-то нужно от меня до Совета. Значит, он в чём-то не уверен.

Уже кое-что.

Они стоят в холле друг напротив друга, и первое, что бросается в глаза, — как они не похожи.

Вэйран в тёмно-красном камзоле, с меховым воротником, с перстнями на трёх пальцах. От него пахнет табаком, вином и морозом с улицы. Он громкий: смеётся, ходит, занимает собой весь холл.

Ксаэн стоит очень прямо. Чёрное сукно, серебряная пряжка у горла, руки за спиной. От него не пахнет ничем. Огонь в камине горит ровно, но по нижнему краю оконных стёкол уже ползёт иней.