Он безоружен и он бессилен. И он стоит передо мной и требует, чтобы я его убила.

— Нет, — говорю я.

Он замирает.

— Что?

— Нет, — повторяю я. — Я вас не убью.

Я опускаю нож.

— Вы этого хотите, — говорю я. — Я вижу, что хотите. Умереть от моей руки — это ведь тоже победа, да? Последняя. Я всю жизнь буду помнить, как втыкала в вас нож, а вы будете в этом воспоминании навсегда.

Голос у меня садится.

— Не выйдет. Я не подарю вам себя. Даже так.

Он смотрит на меня.

И начинает смеяться — тихо, потом громче, и смех переходит в кашель.

— Господи, — выдавливает он. — Господи, Виенна.

Он опускается на колени в снег.

— Ты вообще понимаешь, что ты со мной сделала? — говорит он, глядя вверх. — Я мог бы прожить триста лет. Я бы про тебя забыл через десять.

Он поднимает на меня глаза.

— А теперь я умру от того, что меня не убили.

Ворота Даргена распахиваются. Во двор въезжают всадники.

Синие плащи с королевским гербом. Их не два десятка — их полторы сотни, они текут в ворота, разворачиваются, оцепляют двор, и во главе, на сером коне, едет человек в сером плаще с чернильницей на поясе.

Мэтр Ольгерд.

Он спешивается прямо в снег, оглядывает двор — развалины часовни, рухнувшую конюшню, поваленные леса, кровь на снегу — и достаёт из сумки книжицу.

— Записываю, — говорит он.

Он подходит ко мне.

Смотрит на нож у меня в руке. На Вэйрана, стоящего на коленях. На Ксаэна у стены.

— Вы живы, — говорит он мне.

— Кажется.

— Герцог?

— Ему нужен лекарь. Немедленно.

Ольгерд поворачивает голову и коротко отдаёт распоряжение. От отряда отделяются трое и бегут к Ксаэну. Потом он снова смотрит на меня.

— Девица Ливен, — говорит он. — Я обязан спросить. Что здесь произошло?

Я нагибаюсь.

Расписки лежат в снегу — там, где я их бросила. Семь листов. Промокшие, в крови, в каменной пыли. Я поднимаю их и протягиваю ему.

— Долговые расписки моего отца, — говорю я. — Все выкуплены домом Дарген за год до сговора. Он скупил их, разорив его подрядами, а потом предложил списать долг в обмен на дочь.

Ольгерд берёт бумаги.

— А когда отец отказался, — говорю я, — он показал ему рисунок моей младшей сестры и напомнил, что обители берут девиц с двенадцати лет.

Ольгерд молчит.

— Сговор ничтожен, — говорю я. — Я никогда не была его невестой. А значит, весь приговор о краже стоит на пустом месте.

Ольгерд просматривает листы. Он делает это медленно, лист за листом, и лицо у него не меняется. А потом он поднимает голову и смотрит на Вэйрана.

— Лорд Вэйран из Даргена, — говорит он. — Именем Короны вы задержаны.

Он загибает пальцы.

— По обвинению в принуждении к сговору. В ложном донесении Короне о приведении приговора в исполнение. И…

Он делает паузу и обводит взглядом развалины часовни.

— И в совершении обряда разрыва истинной связи, запрещённого Короной триста лет назад.

Он закрывает книжицу.

— За последнее, милорд, полагается смерть. Без права выкупа, без права на драконий поединок и без права обжалования.

Вэйран поднимает голову.

Он всё ещё стоит на коленях в снегу, и снег вокруг него тает.

— Как вы узнали? — спрашивает он.

— Ваш управляющий, — говорит Ольгерд, — приехал ко мне в столицу три дня назад. Он привёз ваши книги. Все.

Он поправляет плащ.

— Он сказал: я служил лорду Вэйрану пятнадцать лет, но я никогда не подписывал ложных бумаг.

Гримо стоит у ворот.

Сухонький, лысеющий, в дорожном плаще, с фиолетовыми от чернил пальцами. Он не смотрит на своего хозяина.

Вэйран смотрит на него.

И вдруг усмехается.

— Пятнадцать лет, — говорит он. — Я платил ему втрое против всякого другого управляющего.

— Вы платили ему за порядок, милорд, — говорит Ольгерд. — Он его и соблюдал.

Вэйрана поднимают на ноги. Ему связывают руки — не спереди, а за спиной, и на запястья надевают железо, тяжёлое, с драконьей вязью.

Он не сопротивляется.

Он смотрит на меня, пока его ведут через двор.

— Виенна, — говорит он.

Я не отвечаю.

— Виенна, посмотри на меня.

Я поворачиваю голову.

Он останавливается. Стража останавливается вместе с ним.

— Я не жалею, — говорит Вэйран. — Ни о чём. Кроме одного.

— Кроме чего?

Он молчит секунду.

— Что я не встретил тебя раньше, — говорит он. — До того, как стал таким.

Его уводят.

Я стою посреди двора, и меня наконец начинает трясти. Ольгерд подходит и молча набрасывает мне на плечи свой плащ.

— Идёмте, — говорит он. — Ваш герцог зовёт вас. Он не даёт лекарю к себе прикоснуться, пока вас не приведут.

Он берёт меня под локоть.

— И вот ещё что, девица Ливен, — говорит он, ведя меня через двор. — Королевский Совет собирается через шесть дней.

— Знаю.

— Не знаете. — Он смотрит на меня искоса. — Собирается не Совет. Собирается король.

Я останавливаюсь.

— Что?

— Его Величество затребовал дело, — говорит Ольгерд. — Все три: обитель, кражу и вас. Он будет слушать лично.

Он поворачивается ко мне.

— И он вызвал в столицу всех, чьи имена есть в даргенской книге. Всех четыреста.

Глава 43. Оттепель

Ксаэна везут в Аргалл на носилках.

Дорога занимает двое суток, и все двое суток я еду рядом с повозкой и не сплю. Лекарь — королевский, из свиты Ольгерда — меняет ему повязки на каждой остановке и на третий раз говорит мне, не поднимая головы:

— Госпожа, идите поспите. Вы мне мешаете.

— Чем я вам мешаю?

— Вы стоите у меня над душой и следите за моими руками. — Он затягивает узел. — Как будто я собираюсь его зарезать.

— Извините.

Я не ухожу.

Он вздыхает и больше ничего не говорит. К вечеру второго дня он всё-таки роняет, будто между делом:

— Тот, кто прижёг ему рану, сделал это грамотно. Грубо, но грамотно. Если бы не прижгли, он бы не доехал и до ворот.

Я молчу.

— Кто это был? — спрашивает лекарь.

— Никто, — говорю я. — Он сам.

В Аргалле его укладывают в его собственной спальне, и Марта устраивает во дворе такой разнос, что гвардейцы разбегаются. Она заходит в комнату, смотрит на герцога, потом на меня.

— Идите мыться, — говорит она.

— Марта…

— Госпожа. — Она берёт меня за плечи и разворачивает к двери. — На вас чужая кровь, копоть и известь. Вы двое суток не ели. Если вы сейчас упадёте, мне придётся выхаживать вас обоих, а у меня рук не хватит.

Я иду мыться.

В горячей воде я сижу, наверное, час. Я оттираю с рук известь — она въелась под ногти и в складки на костяшках, — и вода в лохани становится сначала серой, потом бурой.

Плечо болит. Скула разбита. Нога, оказывается, не сломана, а просто вывихнута в колене, и лекарь вправил её мне на второй день, пока я держалась за оглоблю и считала до ста.

Я смотрю на своё отражение в воде. Стриженая, худая, с заплывшим глазом.

Двадцать три года.

Я закрываю глаза и наконец, впервые с той ночи, позволяю себе просто сидеть и ничего не делать.

Ксаэн приходит в себя на четвёртый день. Я сижу у его постели с книгой, которую не читаю, и слышу, как меняется его дыхание.

Открываю глаза.

Он смотрит на меня.

— Привет, — говорю я.

Он молчит.

Он долго, очень долго меня разглядывает — лицо, разбитую скулу, руки, — и наконец говорит:

— Ты здесь.

— Я здесь.

— Я думал, мне это снится.

Голос у него садится на середине слова.

Я откладываю книгу.

— Не снится, — говорю я. — Пейте.

Я подношу к его губам чашку. Он пьёт — жадно, неловко, проливая на подбородок, — и я вытираю ему лицо тряпкой.

Он не отстраняется.

Ледяной герцог, гроза Совета, дракон, от взгляда которого стража валится на колени, лежит и позволяет мне вытирать ему подбородок.