И приехал посмотреть, как он гаснет. Не сегодня, разумеется. Сегодня я хочу другого: чтобы она поняла, что торг окончен и торговали ею.

Я схожу с коня.

Он идёт ко мне через двор, и воздух густеет с каждым его шагом.

Высокий. Тёмный камзол с серебряным шитьём, тёмные волосы, тяжёлый взгляд человека, перед которым всю жизнь расступались. Сапоги у него в дорожной грязи, и он не потрудился их обтереть.

От него исходит сухой жар, как от нагретой солнцем стены. Он останавливается вплотную. Оглядывает меня сверху донизу, неспешно, как барышник кобылу.

— Леди Виенна. Похудели. Побледнели. — Уголок рта ползёт вверх. — Но спину всё ещё держите. Это мы поправим.

— Лорд Вэйран. — Голос у меня выходит ровным. — Зря гнали коней. За три дня во мне ничего не изменилось.

За спиной кто-то из сестёр охает.

Он не злится.

Хуже: он доволен.

Он поднимает руку и берёт меня за подбородок. Пальцы горячие, жёсткие, от них пахнет табаком. Он чуть приподнимает моё лицо к своему и держит — не грубо, а так, будто имеет на это полное право.

— Полгода назад ты унизила меня при трёх десятках гостей, — говорит он тихо, почти ласково. — Я мог просто стереть тебя. Разорить твоего отца дотла, а тебя выдать за первого попавшегося пьянчугу. Но это скучно.

Большой палец медленно ведёт по моей скуле.

— Я хочу увидеть день, когда ты сама опустишь глаза. Не от страха. От того, что внутри уже нечему держаться. И торопиться я не намерен.

Внутри у меня всё стынет.

Взгляда я не отвожу.

— Вы неплохо разбираетесь в лошадях и деньгах, милорд, — говорю я так же тихо. — А в камне нет. Иначе знали бы: бьёшь молотом наугад — только тупишь молот.

На миг что-то мелькает в его лице. Он не привык, что товар отвечает. А потом он улыбается — широко, с удовольствием, — и от этой улыбки мне делается хуже, чем от всей его угрозы.

— Восхитительно, — выдыхает он и отпускает мой подбородок. — Покорную дуру я бы забрал и через месяц забыл. А тебя буду разбирать медленно.

Он оборачивается к матери Агнессе. Та кланяется так низко, что едва не складывается пополам.

— Свадьба через две недели. Пришлю за ней. — Он помолчал, оглядывая двор, серые рясы, стены. — И вот что, матушка. Я желаю получить жену, которая при виде меня опускает глаза. Чего вам это будет стоить, меня не касается.

— Всё исполним, милорд, — лепечет мать Агнесса.

Он идёт к коню.

По дороге он останавливается перед строем серых ряс и оглядывает их — так же неспешно, как оглядывал меня. Женщины стоят, опустив головы. Ни одна не поднимает глаз.

— Вот, — говорит он, не оборачиваясь ко мне. — Видишь? Работа-то у них поставлена.

Он идёт дальше. Уже вставив ногу в стремя, оборачивается через плечо и находит меня взглядом.

— Виенна, — говорит он, и во дворе становится очень тихо. — Не вздумай сбежать.

Я молчу.

— Нет, ты подумай, — говорит он мягко. — Подумай хорошенько. Я даже хочу, чтобы ты попробовала.

Он садится в седло.

— Мне будет интереснее.

Ворота сходятся за его спиной.

Двор пустеет.

Серые рясы разводят по работам. Мать Агнесса стоит у ворот и смотрит им вслед, сложив руки на животе, и лицо у неё точно такое же, как было утром: ровное, спокойное, будто ничего и не произошло.

Ко мне подходит Ниса.

— Он тебя не убьёт, — шепчет она, глядя в землю. — Это же хорошо, да? Тебя купили. За тебя платят.

— Ниса.

— За меня перестали платить в прошлом году, — говорит она.

И отходит, прежде чем я успеваю ответить. Мать Агнесса медленно поворачивается ко мне. На её блёклом лице проступает что-то новое.

— Ты слышала господина, послушница. — Она кивает Ортрун. — С этой ночи — в нижнюю келью. К боковой двери.

В строю Ниса сдавленно вскрикивает. И я понимаю, куда меня переводят. К той самой двери. За которую уходят к покою.

Глава 4. Ночь, когда сбежала мёртвая

Нижняя келья — последняя в коридоре, у самой боковой двери.

Тут холоднее, чем наверху, и тише. И отсюда я впервые вижу вблизи ту дверь, о которой шептала Ниса. Тёмное дерево, кованая полоса поперёк, тяжёлый замок. Не навесной, а врезной, с хитрой личинкой.

Такой воском не обманешь. Мне туда и не надо. Мне надо наружу. Первую ночь я не сплю совсем. Лежу и слушаю.

Здесь, внизу, слышно то, чего не слышно наверху. Как ночью, ближе к рассвету, по коридору кто-то идёт. Как за боковой дверью скрежещет ключ. Как оттуда тянет — не гарью, не сыростью, а холодным сквозняком с запахом извёстки.

Известь.

Я лежу, натянув рясу на нос, и очень стараюсь не думать, зачем в закрытом крыле нужна известь.

Думай, Виенна.

Ключ у меня есть. Ключ от моей двери. Дальше коридор, двор, стена.

И у ворот всегда стоят.

Значит, нужен день, когда вся Обитель будет смотреть в другую сторону.

Днём я работаю на кухне и запоминаю.

Ставень на широком окне сидит на крюке снаружи, но крюк слабый: доски рассохлись, и гнездо разбито. Я проверяю это, вынося золу, — просто провожу пальцем, как проверяют раствор.

Крюк можно скинуть чем угодно. Даже прутом.

Осыпь у восточной стены я приметила ещё в первый день. Кладка там выкрошилась, и щебень горкой подходит к самому гребню. Строили на совесть, но эту стену клали два века назад, а время крошит и лучшую кладку.

Я знаю, куда идти. У меня нет только случая.

На третий день в нижнюю келью ко мне приходит Ниса. Она приносит миску — будто бы по приказу, будто бы разносит еду, — и садится рядом на корточки, у самого порога, чтобы её не было видно из коридора.

— Ты что-то задумала, — говорит она, глядя в пол.

Я молчу.

— Виенна. Я три зимы смотрю, как женщины что-то задумывают. — Она поднимает голову. — Их всегда ловят. У ворот стоят. У колодца стоят. Собаки.

— Знаю.

— Тогда не надо.

— Ниса. — Я беру её за руку. Пальцы у неё ледяные, как плиты пола. — Через две недели за мной приедут. Что будет со мной, я знаю. А что будет с тобой?

Она не отвечает.

Она осторожно, палец за пальцем, высвобождает свою руку, встаёт и идёт к двери.

У порога оборачивается.

— Кухонное окно, — говорит она едва слышно. — Крюк там гнилой. Только уходи в ту ночь, когда во дворе будет шум. Иначе тебя услышат.

И выходит.

Случай приходит на четвёртую ночь.

Меня будит крик.

Не стон, не всхлип во сне, а настоящий крик, а следом топот, лязг, голоса. Я вскакиваю. За узким окошком мечется свет факелов, во дворе кто-то отрывисто раздаёт приказы.

Я приникаю ухом к двери.

— В дальней келье пусто! — женский голос, сорванный. — Постель холодная, её нет!

— Как нет? — Это матушка Агнесса, и в её всегда ровном голосе сквозит ужас. — За ворота и мышь не проскочит. Где герцогиня?

— Матушка… — третий голос дрожит. — Эола не дышала с вечера, я сама видела, холодная была как камень! Мы решили что она уже отошла, хотели утром вынести. А на тюфяке кровь, и… и тела нет!

Молчание.

Потом мать Агнесса выдыхает — тихо, страшно:

— Мёртвые не встают и не уходят сами. Обыскать всё. Каждую келью, погреб, колодец. Найти. Живой или… не важно, найти!!!

Дальше я не слушаю.

Где-то в этих стенах женщина, которую сочли мёртвой, поднялась и ушла. И ее звали Эола. Я её никогда не видела, даже имени до этой минуты не слышала. Но весь дом теперь на ногах из-за неё: сёстры мечутся по кельям, факелы стянуты к погребу и колодцу.

А у боковой двери, где я, — никого. Другого такого раза не будет. Я проворачиваю кривой ключ. Замок поддаётся с тихим щелчком, которого в переполохе не слышит никто.

Коридор пуст.

В дальнем конце пляшут отсветы, оттуда несёт голосами и топотом. Всех тянет туда, к погребу. Я иду в другую сторону. Босиком, вдоль стены, считая двери. Серая ряса тонет в темноте.