Ничего этого у меня нет.

Взгляд цепляется за натёк воска на подсвечнике. Ещё тёплый, мягкий. Я снимаю его, скатываю в шарик и зажимаю в кулаке. Мелочь. Но всякая работа начинается с мелочи.

Думай, Виенна.

Огарок гаснет. Я сижу в темноте, и эта мысль, дурацкая, ни на чём не основанная, греет лучше тюфяка.

Колокол бьёт ещё затемно.

Нас гонят в часовню — длинную, выстуженную, с голыми стенами. Женщины в одинаковых серых рясах опускаются на колени прямо на плиты, и я опускаюсь со всеми. Через час коленей уже не чувствуешь.

Настоятельница читает нараспев, ровно, без пауз. О смирении. О кротости. О том, что упрямая воля — короста, а корости для того и даны, чтобы их счищать.

Она немолода, но держится прямее всех в этом зале. Сёстры зовут её матерью Агнессой. Я стою на коленях и разглядываю рельеф над алтарём.

Скорбная Дева, склонённая голова. Работа скверная: пропорции сбиты, лицо плоское, складки плаща врезаны наспех, лишь бы обозначить. Резчик махнул за один день и ушёл.

За это я и держусь. Пока я вижу, что мастер поленился, я ещё я. Дочь Ливена, а не серая спина в ряду.

— Спину, — шипит Ортрун, проходя между рядами.

Она задерживается за мной чуть дольше, чем за другими. К полудню дают миску серой похлёбки, где плавает что-то вроде крупы. Живот сводит, но я ем медленно, отмеряя ложки.

Голодом здесь тоже давят. Я поняла это ещё во дворе, по тому, как у половины женщин заострились лица. У кого темнеет в глазах от голода, тот покорнее. Значит, силы буду беречь.

После похлёбки нас гонят на работу.

Мне достаётся кухня: таскать воду от колодца, скрести котлы, выносить золу. Ортрун ставит меня к самой тяжёлой бадье и стоит рядом, сложив руки, пока я не подниму.

Бадья идёт вверх с третьего рывка. Вода плещет мне на рясу и на ноги, и на морозе подол сразу схватывается коркой.

— Ещё, — говорит Ортрун.

Я иду за второй.

К вечеру плечи не поднимаются, а ладони саднят так, что я не могу разжать пальцы. Зато я узнаю кухню: где стоят котлы, где хранят золу и уголь, где сушат тряпьё и где, за низкой притолокой, темнеет широкое окно, забранное не решёткой, а простым ставнем на крюке.

Я запоминаю всё. Запоминать здесь дозволено.

Её я замечаю к вечеру.

Тоненькая, светловолосая, она сидит в углу трапезной и держит миску обеими руками, будто греется. Глаза слишком большие для такого худого лица. Смотрит в стену, и в этом взгляде нет ни страха, ни ожидания. Пусто.

Я подсаживаюсь.

— Как тебя зовут? По-настоящему.

Она вздрагивает, косится на меня.

— Нельзя, — шепчет. — Имена нельзя.

— Нас тут не слышат.

Долгая пауза. Она смотрит на дверь, потом снова в свою миску.

— Ниса, — выдыхает наконец.

— Виенна.

— Ты новенькая. По тебе видно. — Она обводит пальцем край миски. — Ещё спину держишь.

— А ты давно тут?

— Не знаю. Тут перестаёшь считать. Зимы две. Может, три.

Внутри у меня что-то опускается. Три зимы.

— За что тебя?

— Ни за что. Как и всех. — Ниса поднимает на меня огромные глаза. — Опекун сговорился выдать меня за барона, я упёрлась. Меня и привезли, подумать о смирении. Барон давно женился на другой. А я всё думаю.

Она говорит это ровно, не повышая голоса, и от этой ровности мне делается холоднее, чем от плит под коленями.

— Отсюда уходят? — тихо спрашиваю я.

Ниса смотрит долго. Качает головой.

— Отсюда две дороги. Замуж, если сломаешься и кому-то сгодишься. Или…

Она не договаривает. Её взгляд скользит к низкой боковой двери в конце трапезной. Запертой, без ручки снаружи.

— Или туда, — совсем тихо. — Тех, кто не сломался и никому не нужен, забирают за неё. Мать Агнесса говорит: отойти к покою. Обратно ещё никто не выходил.

Я смотрю на эту дверь. Тёмное дерево, кованая полоса поперёк. Рука Нисы в моей ладони едва заметно дрожит.

Ночью я разминаю восковой шарик, пока он не теплеет. За тонкими стенами кашляют, ворочаются, всхлипывают во сне. Десятки женщин.

Я лежу и слушаю, и мне вспоминается отцовская мастерская: как в ней пахло мокрым камнем и как в углу стояли заготовки. Отец называл их «сырьё». Ровные, обтёсанные, одинаковые, готовые стать чем угодно, что закажут.

Вот чем нас здесь делают. Заготовками. Ниса продержалась три зимы. Она вдвое тоньше меня, и держаться ей не за что.

У меня есть за что.

Я тихо, на ощупь, прижимаю тёплый воск к бородке ключа, что торчит из замка снаружи, — просовываю руку в щель под дверью, вслепую, вывернув запястье до боли.

Первый оттиск выходит смазанный. Я сминаю его и делаю снова. Со второго раза на воске проступает чёткий след. Я зажимаю его в кулаке и наконец ложусь.

Утром, на молитве, мать Агнесса обрывает свой нараспев и обводит нас блёклым взглядом.

— Послушница Виенна.

Имя моё она произносит без запинки. Значит, помнит прекрасно.

— Готовься. Через три дня за тобой приедут. Твой будущий супруг желает лично убедиться, что покупка оправдывает вложенное.

Ряды серых спин замирают. И только Ниса поворачивает ко мне побелевшее лицо.

— Так скоро не приезжают, — беззвучно, одними губами. — Никогда.

Глава 3. Хозяин

Три дня меня готовят.

Это значит, что колени у меня на плитах дольше, чем у остальных, а похлёбки на дне миски. И что спать мне почти не дают: Ортрун нарочно поднимает меня среди ночи то за водой, то мыть трапезную, чтобы к приезду хозяина я держалась на ногах едва-едва.

Синяков мне не ставят. Синяк портит вид товара. Тут работают тоньше: снимают по чуть-чуть сон, тепло и еду, и человек оседает сам, без единого следа. Зато ночами у меня есть работа.

Металл нашёлся в тюфяке: ржавый прут, которым его когда-то чинили. Угли я таскаю из-под котла в рукаве, пока скребу золу. Плошку выпросила у Нисы будто бы под воду для питья.

Ночью, когда коридор затихает, я плавлю железо над огарком.

Это долго и страшно. Плошка греется медленно, воняет горелым салом, и на каждый шорох в коридоре я накрываю огонёк ладонью и замираю, считая до двадцати.

Один раз шаги останавливаются у самой двери. Я успеваю сунуть плошку под тюфяк и сесть, привалившись к стене, будто молюсь. Дверь скрипит. На пороге стоит Ортрун со свечой.

Она долго водит огоньком по келье, по моему лицу, по рукам.

— Не спится, послушница?

— Молюсь о смирении, сестра. — Голос у меня ровный. Внутри всё колотится.

Она принюхивается.

Мне кажется, вот сейчас она учует гарь, найдёт плошку, и всё кончится. Но воском и сажей от меня несёт третий день: я нарочно вожусь у котла, чтобы примелькаться.

Ортрун хмыкает и уходит.

К третьей ночи ключ готов. Кривой, шершавый, уродливый. Я пробую его в замке. Не проворачивается. Сердце ухает вниз. Я снимаю заусенец, дую на металл, пробую снова.

Щёлк.

Замок поддаётся.

Толку от него пока немного. За дверью коридор, за коридором двор, за двором стена и ворота, а у ворот всегда кто-то есть.

Мне нужен случай.

Утром третьего дня меня выводят во двор. Двор выметен, серые рясы построены вдоль стены — для картинки. Мать Агнесса в свежем облачении. Даже Ортрун стоит прямее обычного.

Ворота открываются, и въезжает он.

Вэйран

Она стоит у стены, в серой рясе, и хватает одного взгляда, чтобы понять: три дня стараний сестёр не стоили ни гроша. Худее. Бледнее. Тени под глазами. И спина прямая, подбородок вздёрнут, и смотрит она не в землю, как остальные, а прямо на меня.

Так же, как полгода назад, когда при полном приёме объявила, что скорее пойдёт ворочать глыбы в каменоломню, чем ляжет в мою постель. Я не забыл тот взгляд ни на день.