Я отступаю на шаг и достаю из-за пояса зубило. Он смеётся. Искренне, от души.

— Девочка, я дракон.

— Знаю, — говорю я. — Поэтому я и не собираюсь драться.

Я разворачиваюсь и бью зубилом не в него.

Я бью в лёд.

Отец учил меня: лёд похож на дурной камень. Он держит, пока ты не нашёл его линию. А линия у него всегда там, где под ним течёт вода.

Течение здесь идёт от левого берега, вдоль подмытых корней. Я шла по этому руслу двое суток и слушала, где лёд поёт звонко, а где отзывается глухо.

Подо мной сейчас глухо.

Зубило входит в лёд, и я бью по нему молотком трижды, вкладывая всё, что осталось. Трещина уходит от моих ног с сухим треском, как рвущаяся ткань, и идёт прямо под Вэйрана.

Он весит вдвое больше меня. И он стоит там, где лёд уже подтаял от его собственного жара.

Лёд лопается.

Вэйран уходит под воду мгновенно, без крика. Я падаю на четвереньки и на карачках отползаю к берегу, чувствуя, как трещина бежит следом. Вода в полынье вскипает. Он выныривает почти сразу, хватается за кромку, и лёд крошится у него под руками.

Он поднимает на меня глаза. В них нет ни ярости, ни страха.

В них восторг.

— Вот теперь, — выдыхает он, отплёвываясь, — я тебя точно не отпущу.

Он обернётся. Через минуту он обернётся, и никакой лёд его не удержит.

Я не жду этой минуты.

Я хватаю Курта за шиворот, вздёргиваю на ноги, и мы бежим.

Он не догоняет нас.

Позже я пойму почему: чтобы обернуться, дракону нужно место, а он висел в полынье среди корней и топляка. Пока он выбирался и ломал лёд, мы успели уйти в чащу, где кроны сходятся так, что не видно неба.

Мы идём всю ночь, и весь день, и ещё ночь. Курт хрипит и падает. Я поднимаю его. На третьи сутки нас подбирает разъезд Аргалла.

Ксаэн стоит у ворот Обители.

Я вижу его издалека, ещё с седла: он на снегу, в чёрном, без плаща, а за его спиной ровными рядами стоят гвардейцы. Ворота Обители заперты. На стене торчат серые фигурки сестёр.

Он держит осаду шестой день. Без права войти внутрь. Он оборачивается на стук копыт, и я вижу его лицо. За эти дни он осунулся так, будто не спал ни разу.

Меня стаскивают с седла, и я иду к нему сама, хотя ноги не держат. Куртка порвана, лицо в саже, руки разбиты, волосы обрезаны как попало.

Он смотрит на меня.

И вдруг делает то, чего не делал никогда: протягивает руку и накрывает ладонью мою щёку. Просто держит.

Пальцы у него дрожат.

— Ты вернулась, — говорит он.

— Я привезла, — отвечаю я.

Я расстёгиваю куртку и достаю книгу. Она тёплая от моего тела, медные накладки оставили у меня на рёбрах синяки, и я всё ещё не могу разжать пальцы.

— Здесь всё. Все выплаты. За три года. За всех.

Он берёт её.

— И ещё кое-что, ваша светлость. — Голос у меня наконец срывается. — Там есть Элиза.

Он замирает.

— Что?

— Ваша сестра. — Я открываю книгу на заложенной странице и подаю ему. — «За девицу д'Аргалл, Э., уплачено полностью. Возвращена. Расчёт закрыт».

Ксаэн смотрит на строку.

А потом на имя плательщика.

И в этот момент вокруг нас всё мгновенно белеет: снег вздымается столбом, ворота Обители затягивает коркой льда в палец толщиной, а гвардейцы позади разом отступают на шаг.

Я не отвожу глаз.

— Кто он? — тихо спрашиваю я. — Кто платил за вашу сестру?

Ксаэн поднимает голову.

— Мой отец, — говорит он.

Глава 19. Имя отца

От ворот Обители мы уходим к лагерю на опушке, и всю дорогу Ксаэн молчит. Книгу он несёт под мышкой. Не открывает.

В шатре жарко от жаровни. Меня усаживают, суют в руки горячее вино, Марта стаскивает с меня обледеневшие сапоги и ругается вполголоса, когда видит мои ноги. Я не чувствую ни ног, ни вина.

— Оставьте нас, — говорит Ксаэн.

Марта смотрит на меня. Я киваю. Она уходит. Он поворачивается не сразу.

— Скажи мне, что ты ошиблась. — Пальцы у него на переплёте белые. — Что там другое имя. Что ты не разобрала почерк.

— Не могу.

Он кладёт книгу на стол. Открывает сам, впервые. Листает, находит.

Долго стоит над строкой.

— «За девицу д'Аргалл, Э. Уплачено полностью», — читает он вслух, и голос у него делается будничным. — Тридцать золотых. За мою сестру взяли дешевле, чем за тебя.

Он проводит ладонью по лицу.

— Я думал, отец не знал. Он был сломлен, когда она вернулась. Не выходил из своей комнаты. Умер через год, и я хоронил его и думал: вот человек, которого убило горе.

По стенкам шатра ползёт иней.

— А он платил. Раз в квартал. — Ксаэн смотрит на меня, и в его светлых глазах пусто, как в промёрзшем окне. — Я нашёл эти счета в наших книгах два года назад. Они были помечены «пожертвования на обитель». Я решил, что он жертвует сёстрам, чтобы за неё молились.

— Ксаэн, — говорю я.

Я впервые называю его по имени. Оно выходит само.

Он замирает.

— Он не молился за неё, — говорит он тише. — Он её туда сдал. За то, что она отказалась выйти за того, кого он ей выбрал. И ему её вернули. Кроткую.

Он берёт со стола кубок — и сжимает. Металл сминается у него в кулаке, как бумага.

— Три года я ездил к этим воротам, — говорит он. — И каждый вечер садился ужинать с человеком, который это сделал.

— Вы не знали.

— Я должен был знать.

Он бросает смятый кубок на стол. Я поднимаюсь. Ноги не держат, и я хватаюсь за спинку стула.

— Посмотрите на меня.

Он не смотрит.

— Ксаэн.

Он поворачивает голову.

— Меня продал мой отец, — говорю я. — Я двадцать лет провела с ним в одной мастерской. Я знаю, как он гладит камень, прежде чем поставить резец. Я знала его лучше всех на свете.

Голос садится, и я упираюсь ладонями в стол.

— И я не увидела ничего. До того самого дня, когда услышала за дверью «за ней приедут на рассвете».

Он молчит.

— Такие трещины не видно снаружи, — говорю я. — Пока по камню не ударят.

Ксаэн смотрит на свою руку. Разжимает пальцы. И садится на пол у стола, привалившись спиной к столешнице. Я опускаюсь рядом. Не касаюсь. Просто сажусь так, чтобы моё плечо было рядом с его плечом.

Мы сидим молча. Жаровня потрескивает. За пологом ходит ветер.

— Виенна, — говорит он наконец, глядя перед собой. — В этой книге четыреста имён. Ты понимаешь, что это значит?

— Что четыреста семей отдали своих женщин.

— Что четыреста семей заплатили. — Он поворачивает ко мне голову. — А среди плательщиков есть те, кто сидел с нами в зале Совета. Половина Совета, Виенна. Может, больше.

Я перестаю дышать.

— Значит, когда мы принесём эту книгу…

— Мы принесём Совету список его собственных грехов. — Ксаэн смотрит в потолок шатра. — И они не станут судить Обитель. Они будут спасать себя. Они найдут способ.

— Какой?

— Самый простой. — Он усмехается, и от этой усмешки мне становится холоднее, чем от инея на стенах. — Объявят книгу подделкой. Дочь камнереза украла её из чужого дома, значит, она воровка. Воровка и лгунья, а герцог д'Аргалл выгораживает свою любовницу.

В шатре тихо.

Он прав. И самое скверное, что я это понимала ещё в даргенском лесу, просто не позволяла себе додумать. Я поднимаю книгу с пола и кладу себе на колени.

Думай, Виенна.

Четыреста имён. Половина из них в Совете. Одна книга и двенадцать дней.

— Значит, нам нужен кто-то, кому Совет не сможет отказать, — медленно говорю я.

— Такого нет.

— Есть. — Я поднимаю голову. — Их женщины.

Ксаэн поворачивается ко мне.

— Живые женщины, — говорю я. — Не бумага. Не мои слова. Не имя вашей сестры. Восемнадцать возов уже вывезли, но там, за этими стенами, ещё остались. Ниса осталась. Вытащите их. Приведите в тот зал — худых, стриженых, с пустыми глазами. Пусть лорды посмотрят своим дочерям в лицо.