«Отдай».

Глава 33. Отдай

Ксаэн не двигается.

Он стоит посреди комнаты с бумагами в руках, и мне кажется, что он забыл, как дышать.

— Ксаэн.

Он не отвечает.

— Ксаэн, дайте сюда.

Я отбираю у него листы.

Их девять. Все за три года — с той зимы, когда Элизу увезли, и до месяца её смерти. Все с печатью дома Аргалл, все подписаны одной рукой: крупной, с сильным нажимом.

— Это подлинники, — говорю я.

— Откуда ты знаешь?

— Бумага. — Я подношу лист к свету. — Она пожелтела по краям, сгибы протёрлись. Это лежало сложенным лет пять. Подделку так не состаришь, тут нужно время.

Я переворачиваю лист.

— И вот. На обороте слепой оттиск печати с соседнего листа. Так бывает, когда бумаги долго лежат стопкой под грузом.

Ксаэн смотрит на оттиск.

— В ларце у Гримо, — говорит он.

— Он вынул девять листов, которые касаются вас, — соглашаюсь я. — А триста девяносто оставил себе.

Ксаэн отходит к окну.

Стоит спиной, заложив руки. За стеклом сереет.

— Он прислал их не для того, чтобы я узнал, — говорит он глухо.

— Разумеется, нет. Вы это и так знали.

— Тогда зачем?

Я смотрю на слово, размашисто написанное поперёк первого листа.

«Отдай».

— Он проверяет, — говорю я. — Он хочет знать, что вам дороже: род или я.

Ксаэн оборачивается.

— Объясните вслух, — говорит он.

— Хорошо. — Я сажусь на край кровати, разложив листы на коленях. — Что у него есть? Книга. В ней имена четырёхсот человек, которые платили Обители. Двадцать девять из них в Совете.

— Дальше.

— Совет уже постановил, что книга не доказательство. Она вернулась к нему. Значит, как улика она мертва. — Я поднимаю голову. — А как оружие жива. Он может показать любую страницу кому угодно.

Ксаэн молчит.

— И первую страницу, которую он показал, он показал вам, — говорю я. — Ваш отец. Ваша сестра. Ваша печать.

— И что он получит, если я не отдам?

— Он расскажет двору. — Голос у меня ровный, и я держу его ровным нарочно. — Что герцог д'Аргалл, который громче всех кричал про Обитель, сам же за неё и платил. Что он поднял всю эту бурю, чтобы замести собственный след. Что его сестру сломали по его же семейным счетам.

— Это ложь.

— Это правда, — говорю я. — Просто вывернутая наизнанку. Самая опасная разновидность.

Он подходит и садится рядом. Впервые за всё время он садится не в кресло напротив, а рядом со мной, и от этого мне почему-то делается совсем тошно.

— А что он хочет получить взамен? — спрашивает он.

— Меня, — говорю я.

Ксаэн замирает.

— «Отдай», — повторяю я, глядя на размашистое слово. — Он не написал «отдай книгу». У него книга и так есть. Он написал вам «отдай», и вы прекрасно понимаете что.

— Метку он разорвать не может.

— Не может. — Я откладываю листы. — Пока не может.

Мы молчим.

За окном светает. Где-то внизу, во дворе, начинают греметь вёдрами: Марта подняла кухню.

— Виенна, — говорит Ксаэн.

— Да?

— Если я сожгу эти бумаги, ничего не изменится.

— Ничего.

— Если я отдам ему тебя, я не смогу с этим жить.

— И не отдадите.

— Тогда он всё расскажет. — Ксаэн смотрит на свои руки. — И мой род кончится. Не завтра. Через год, через два. Меня выведут из Совета. От меня отвернутся вассалы. Имя д'Аргалл станет тем, чем стало имя Обители.

Он замолкает.

— Триста лет, — говорит он. — Мой прадед строил этот дом.

Я поднимаюсь.

Иду к столу, где лежат листы, беру их и подхожу к камину.

— Виенна, — говорит Ксаэн.

Я протягиваю бумаги к огню.

И останавливаюсь.

Потому что вдруг понимаю, что не могу. Я стою с чужими счетами в руке, у чужого камина, и понимаю, что сжечь их — ровно то, чего он от нас ждёт.

— Виенна.

— Молчите, — говорю я. — Я думаю.

Думай, Виенна.

Что делает Вэйран?

Он бьёт по трещине. Он нашёл в Ксаэне ту самую линию, которую я сама нашла три часа назад, лёжа в темноте: род, отец, вина, стыд. Он бьёт туда, потому что знает — там расколется.

И он прав. Оно расколется. Если Ксаэн будет прятать эти бумаги, скрывать их, бояться их — он будет в его руках до конца своих дней. Но камень колется по линии только тогда, когда бьют снаружи.

А если ударить самому, изнутри? Я опускаю руку с бумагами.

Оборачиваюсь.

— Ксаэн, — говорю я. — Что будет, если вы отнесёте это в Совет сами?

Он смотрит на меня, как на сумасшедшую.

— Что?

— Сами. — Я подхожу и кладу листы ему на колени. — Завтра. Придёте в Совет, встанете и скажете: милорды, мой отец платил Обители Скорбной Девы за мою сестру. Вот счета. Вот его подпись. Вот его печать.

— Виенна, ты понимаешь, что…

— Понимаю. — Я опускаюсь перед ним на корточки. — Понимаю лучше вас. Слушайте.

Он молчит.

— Пока эти бумаги у него, это оружие, — говорю я. — Потому что это тайна. Всякая тайна стоит ровно столько, сколько за неё готовы заплатить, чтобы она не вышла наружу.

— И?

— И если вы вынесете её сами, она обесценится в тот же час. — Я беру его за руки. — Ему нечем будет вас шантажировать. Никогда. До конца жизни. Он потратит своё лучшее оружие впустую, и в тот же день оно перестанет быть оружием.

Ксаэн молчит долго.

— Меня выведут из Совета, — говорит он наконец.

— Возможно.

— От меня отвернутся.

— Некоторые да.

— И зачем тогда?

Я смотрю на него снизу вверх.

— Затем, — говорю я, — что в этом зале сидят двадцать девять человек, у которых точно такие же счета лежат в ящиках. И все двадцать девять сейчас трясутся от страха, что кто-то вытащит их первым.

Я сжимаю его руки.

— А вы придёте и вытащите свои. Сами. И скажете вслух то, чего они боятся сказать даже жёнам.

Он не двигается.

— Ксаэн, — говорю я. — Вы всё это время думали, что вина вашего отца — это ваш позор. Что это надо прятать.

— А это не так?

— Это ваше доказательство, — говорю я.

Он поднимает голову.

— Вы единственный человек в королевстве, — говорю я, — который может встать перед Советом и сказать: я знаю, как это работает, милорды. Не из книг. Не по описи мэтра Ольгерда. Я знаю, потому что это делала моя семья.

Тишина.

— Двадцать три тела под полом — это ужас, — говорю я. — Но ужас можно переждать. К нему привыкают. А вот когда встанет герцог д'Аргалл и скажет, что за его сестру платил его собственный отец… — Я замолкаю. — Ксаэн, они увидят там себя. Каждый.

Он смотрит на бумаги у себя на коленях.

Долго.

Я вижу, как у него дёргается желвак.

— Она сидела у окна, — говорит он вдруг. — Полгода. И я всё думал: что же с ней сделал этот их приют. Как они её так.

Он поднимает на меня глаза.

— А она, наверное, знала, — говорит он. — Она же всё понимала, Виенна. Она видела, кто её туда отвёз. Она видела, кто платил.

Голос у него садится.

— Она сидела у окна и ждала, когда он приедет за ней снова.

Я обнимаю его.

Просто обнимаю — как обнимала Нису во дворе Обители, обеими руками, крепко. Он сначала не двигается. А потом опускает голову мне на плечо и замирает. Мы сидим так очень долго.

Ледяной герцог. Гроза Совета. Дракон, от одного взгляда которого стража валится на колени. Он не плачет. Он просто сидит, уткнувшись лбом мне в плечо, и не шевелится, и я чувствую, как под моей ладонью у него ходит спина.

— Виенна, — говорит он наконец, не поднимая головы.

— Я здесь.

— Я поеду в Совет.

Он уезжает через два дня. Я провожаю его во дворе. Он берёт с собой Ольгерда, счета отца, опись обители и всё, что мы собрали. Он не берёт с собой меня.

— Ты останешься здесь, — говорит он. — И на этот раз я не спорю с тобой, Виенна, я приказываю.

— Ксаэн.

— Послушай меня. — Он берёт меня за плечи. — Я иду туда, чтобы облить грязью собственный род при всём Совете. Если ты будешь рядом, они скажут, что я делаю это из-за тебя. Что ведьма с золотой меткой вертит герцогом, как хочет.