В Аргалле нас встречают у ворот.

Все.

Марта. Курт, который уже почти не хромает. Гвардейцы. Женщины из Обители — все сорок одна, они высыпали во двор и стоят на снегу без плащей. Ниса протискивается вперёд и с разбегу обхватывает меня руками.

Она обнимает меня так, что у меня трещат рёбра, и не говорит ни слова.

— Ниса. Дышать.

— Не отпущу, — сипит она мне в плечо.

Кто-то из женщин начинает плакать. Марта громко сморкается в передник и объявляет, что ужин стынет. Я стою посреди двора, обхваченная тощими руками Нисы, и вдруг понимаю, что это первый дом в моей жизни, где мне рады.

Ночью Ксаэн приходит ко мне. Он стучит, и это само по себе странно: он никогда не стучал.

Я открываю.

Он стоит в коридоре, в рубашке, со свечой, и вид у него такой, будто он час ходил под этой дверью, прежде чем постучать.

— Можно?

Я отступаю, пропуская его. Он входит, ставит свечу на стол и оборачивается.

Мы молчим.

— Виенна, — говорит он.

И замолкает.

Я никогда не видела, чтобы он не знал, что сказать.

— Ты моя истинная, — говорит он наконец.

— Похоже на то.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Мэтр Ольгерд объяснил очень подробно. — Я сажусь на край кровати. — Никто не может нас разлучить. Ни закон, ни Совет, ни Вэйран.

— Не только.

Он подходит ближе.

— Это значит, что я чувствую тебя, — говорит он. — Всё время. Сейчас, в этой комнате, я знаю, как бьётся твоё сердце. Я знаю, что у тебя болит ключица, потому что Ольгерд сжёг тебе кожу щёлоком. Я знал, где ты, каждую минуту с той секунды, как вспыхнула метка.

Он останавливается в шаге от меня.

— И я знаю, что ты сейчас боишься.

Я поднимаю голову.

— Я не боюсь.

— Виенна.

— Хорошо, — говорю я. — Боюсь.

Он опускается передо мной на корточки, чтобы наши глаза оказались вровень.

— Чего?

— Того, что вы сейчас скажете.

Он молчит.

— Я знаю этот взгляд, — говорю я. — Так смотрят, когда собираются сказать что-то ради моего блага.

Он опускает голову.

— Три года назад, — говорит он тихо, — я стоял на пороге комнаты, где сидела моя сестра. Она смотрела в стену. Я знал, что должен что-то сделать, и не знал что. И я сказал себе: главное — не навреди ей ещё сильнее.

Он поднимает глаза.

— Она умерла через месяц.

— Ксаэн.

— Каждый, кого я подпускал близко, за это платил. — Он говорит быстро, будто боится, что не договорит. — Элиза. Отец. А теперь ты, Виенна. У тебя на шее горит золото, и весь двор знает чьё.

— И что?

— И то, что теперь бить будут не по мне. — Он выпрямляется. — По тебе. Потому что через тебя меня можно достать, а иначе нельзя.

Он отходит к окну.

— Двадцать девять человек в Совете платили Обители, — говорит он в стекло. — Пока ты была никем, они могли тебя повесить и забыть. Теперь ты истинная герцога. Теперь ты будешь при дворе, с моим именем и с моим гербом, и ты будешь говорить.

— Буду.

— И они это знают.

Он оборачивается.

— Уезжай, — говорит он.

Вот оно.

— Опять, — говорю я.

— Виенна.

— Вы это уже предлагали. Перед тем, как за мной приехала стража.

— И был прав! — Он повышает голос впервые за весь разговор. — Если бы ты уехала тогда, ты не сидела бы в тюрьме. Ты не стояла бы в белом платье перед этим…

Он замолкает.

— Договаривайте.

— Я всё равно не смог тебя защитить, — говорит он тихо. — Ни разу. Ни от Совета, ни от него. Я стоял в том зале и смотрел, как ты соглашаешься на брак с человеком, который тебя травил собаками, и я ничего не сделал.

— Вы не могли.

— Вот именно. — Он смотрит на меня. — Я никогда не могу, Виенна. Я герцог, у меня земли, титул, две сотни гвардейцев и драконья кровь, и я не могу защитить одну женщину.

Я поднимаюсь с кровати.

Подхожу к нему.

И вижу, что он не смотрит мне в глаза. Смотрит куда-то в стену за моим плечом.

— Ксаэн, — говорю я. — Посмотрите на меня.

Он смотрит.

— Кто вытащил из Даргена книгу?

Он молчит.

— Кто нашёл швы под полом? Кто уронил башню? Кто вспомнил про Уложение и разделил дела?

— Виенна…

— Меня не надо защищать, — говорю я. — Меня надо не бросать. Это очень разные вещи, и, кажется, вы никогда не видели разницы.

Он открывает рот.

Закрывает.

— Я не умею иначе, — говорит он наконец.

— Научитесь.

Он стоит и смотрит на меня. А потом — очень медленно, будто не веря себе, — поднимает руку и кладёт ладонь мне на ключицу.

Прямо на метку.

Золото под его пальцами вспыхивает так, что комнату заливает светом.

Я задыхаюсь.

Тепло идёт от его ладони, растекается по груди, по горлу, по всему телу, и это не похоже ни на что, что я знала. Это не жар и не боль. Это как будто кто-то наконец поставил на место то, что всю жизнь стояло криво.

— Виенна, — хрипло говорит Ксаэн.

Я поднимаю руки и берусь за его рубашку.

И тяну к себе.

Он целует меня, и на этот раз никто не разнимает.

Свеча на столе гаснет, и никто из нас этого не замечает. Я хватаюсь за его плечи, а он за меня, и мы оба дрожим, как двое замёрзших, которых наконец пустили к огню.

От него пахнет морозом и можжевельником. Ладони у него холодные, а под ними я горю.

— Скажи, чтобы я ушёл, — говорит он мне в губы. — Виенна. Скажи сейчас.

— Нет.

— Виенна…

— Я двадцать три года делала, как велят, — говорю я. — Хватит.

Он поднимает меня на руки.

Под утро я лежу, слушая, как он дышит. За окном ещё темно. Метка тлеет ровным золотом, и в комнате от неё светло настолько, что я вижу его лицо.

Он спит.

Впервые за всё время, что я его знаю, у него расслаблены брови. Я осторожно провожу пальцем по белому шраму на тыльной стороне его ладони — тому, который заметила в первый день у камня во дворе.

Он не просыпается.

Я лежу и думаю о том, что я счастлива, и от этой мысли мне становится страшно так, что перехватывает дыхание. Потому что вокруг ничего не кончилось.

Вэйран жив. Книга вернулась в Дарген. Двадцать девять человек в Совете спят и видят, как бы меня не стало. А сам Вэйран три дня назад при королевском дознавателе спросил про обряд разрыва.

«Триста лет назад его запрещали не потому, что он не работает». Я поворачиваю голову и смотрю на спящего Ксаэна.

Думай, Виенна.

Что бьёт по истинной паре? Не меч. Не яд. Не закон, потому что закон теперь на нашей стороне.

Только одно.

Если пару можно разорвать, то бить будут в связь. И бить будут в того, кто слабее. А слабее из нас двоих не я. Я камень. У меня нет ни титула, ни имени, ни рода, ни доброго прошлого. Меня уже топтали, и меня уже нечем удивить.

А у него есть сестра, которую он не спас. Есть отец, который за неё платил. Есть род, которым он дорожит.

Есть трещина.

И Вэйран её знает.

Стук в дверь раздаётся на рассвете. Ксаэн вскакивает раньше меня — мгновенно, беззвучно, — и уже стоит у двери, когда я успеваю накинуть на плечи покрывало.

За дверью Марта. Лицо у неё серое.

— Ваша светлость. Прибыл человек из столицы.

— В такой час?

— Он не назвался. — Марта протягивает свёрток. — Он оставил вот это у ворот и уехал. Гвардейцы говорят, лицо было закрыто.

Ксаэн разворачивает.

Это не письмо.

Это стопка бумаг — старых, пожелтевших, перевязанных бечёвкой. Счета. Расходные листы, помеченные аккуратным писарским почерком.

Он листает.

Я вижу, как у него белеют пальцы.

— Что там? — спрашиваю я.

Он не отвечает.

Я подхожу и заглядываю через плечо. «Пожертвование Обители Скорбной Девы. За постой и обучение девицы д'Аргалл, Э. Сорок золотых».

Дата. Подпись.

И печать дома Аргалл.

Все листы за три года. Все с той же печатью. А сверху, поперёк первого листа, чужой рукой, размашисто, написано одно слово.