Днём я мешу раствор и считаю часы. К вечеру пятого дня десятник ловит меня за плечо.

— Вин. Хозяин вернулся.

Ведро выпадает у меня из рук. Вода растекается по мостовой.

— Как вернулся? — Голос у меня, слава богу, звучит хрипло, как у мальчишки. — Он же в столице до конца недели.

— А вот приехал. — Десятник сплёвывает. — Ночью, злой как чёрт. Всех гоняет. Так что ты, парень, ему на глаза не суйся, а то без головы останешься.

Я нагибаюсь за ведром, чтобы он не видел моего лица.

Думай, Виенна.

Он вернулся раньше срока. Почему?

Потому что до него дошли вести: герцог д'Аргалл стоит с гвардией у стен Обители, и настоятельница не может вывезти ни одного воза. Его чистка встала колом.

Он приехал не за мной. Он приехал за бумагами.

Он приехал за ларцом.

В шестом часу я иду в западное крыло. Кислота работала сутки. Мне нужно полчаса, и мне их не дадут: Гримо теперь при хозяине, стража ходит чаще, во дворе факелы.

Коридор пуст.

Ключ висит на гвозде.

Я вхожу, запираюсь изнутри и опускаюсь на колени у кольца. Известняк вокруг него побелел и разбух. Я сдираю тряпьё, беру шпунт, ставлю его наискось и коротко бью молотком, обмотанным кожей.

Звук выходит глухой, тупой, будто ударили по трухлявой доске.

Камень крошится.

Я бью ещё. Ещё. Крошка сыплется мне на колени, кольцо шатается, и я работаю быстро, но не суетливо, потому что суета уводит удар.

Шестнадцать ударов.

Кольцо выходит из пола вместе с куском рыхлого камня. Я вытягиваю цепь, обхватываю ларец обеими руками — и понимаю, что не подниму. Четыре пуда. С тем же успехом я могла бы поднять лошадь.

Значит, не понесу.

Я вставляю шпунт в щель под крышкой, у самой петли. Петли скрытые, да. Но они сидят в железе, а железо приклёпано к дереву: ларец окован по деревянному коробу, чтобы бумаги не отсырели. Курт говорил.

Дерево можно расколоть.

Я бью по шпунту вдоль всей крышки, отжимая. Раз, другой, третий. Внутри что-то трещит. На восьмом ударе клёпка лопается, и угол крышки отходит.

Я запускаю руку внутрь.

Бумаги. Свитки. И под ними то, что я ищу: толстая книга в кожаном переплёте, с обитыми медью углами. Я вытаскиваю её, прижимаю к груди и на секунду закрываю глаза.

Есть.

Я открываю книгу тут же, на полу, при свече. Столбцы. Даты. Суммы. Имена. «Обители Скорбной Девы, за постой и обучение, за девицу Ливен, В., — сорок золотых».

Пальцы у меня начинают дрожать, и я не могу их унять. Я листаю назад. Год. Два. Три. Имена, имена, имена. Женщины, за которых платили. Женщины, за которых платить перестали.

И вдруг я вижу строку, от которой у меня останавливается дыхание. «За девицу д'Аргалл, Э., — уплачено полностью». Под ней, другим почерком, короткая приписка.

«Возвращена. Расчёт закрыт».

Элиза.

Не сестра герцога, которую увезли молиться. Не бедная девочка, угасшая от слабости. Товар, за который кто-то заплатил Обители и получил обратно в нужном виде.

Я сижу на полу чужого кабинета, с чужой книгой на коленях, и меня наконец начинает трясти по-настоящему. Потому что напротив имени Элизы, в столбце плательщика, стоит не Вэйран.

Там стоит другое имя. И я его знаю. За дверью, в коридоре, раздаются шаги.

Глава 18. Цена книги

Шаги останавливаются у двери. Я гашу свечу ладонью. Огонёк умирает, обжигая кожу, и в кабинете становится черно.

Ручка дёргается.

— Заперто, — говорит голос за дверью. — Гримо, вы запирали?

— Разумеется, я запирал. — Голос сухой, дребезжащий. — Я всегда запираю.

— А ключ?

Пауза.

— Ключ на гвозде, — растерянно говорит Гримо.

Я стою в темноте, прижимая книгу к груди, и слышу собственное сердце.

Думай, Виенна.

Дверь одна. Окно узкое, второе от угла, второй этаж, под ним мощёный двор. Внизу факелы и стража. Ключ в скважине, с моей стороны. Я тихо, миллиметр за миллиметром, проворачиваю его назад.

— Странно, — говорит Гримо. — Заперто, а ключ висит.

— Откройте.

Скрежет. Кто-то вставляет ключ. Я делаю единственное, что могу: отхожу к стене за дверью и вжимаюсь в неё, сунув книгу под куртку.

Дверь распахивается.

Гримо входит первым со свечой, и полоса света ползёт по полу: по разбитой крышке ларца, по куску вывернутого камня, по белой известковой крошке.

Он застывает.

— Вор! — визжит он. — Здесь вор!

Стражник влетает следом, и в этот момент я выскакиваю у него из-за спины, толкаю Гримо плечом и бросаюсь в коридор. Свеча падает. За спиной кричат.

Я бегу.

Западная лестница — двенадцать ступеней, поворот, ещё восемь. Я считала их четыре дня. Внизу, у выхода во двор, стоят двое. Я слышу их раньше, чем вижу, и сворачиваю в боковой ход, где носят воду.

Крики за спиной множатся. По всему дому уже гремят.

— Держи! Вор в западном крыле!

Дверь в кухонный двор. Засов. Я откидываю его, вылетаю в мороз и упираюсь прямо в грудь артельному десятнику. Он хватает меня за плечи.

— Вин? Ты чего…

Он видит мою куртку, вздутую на груди. Видит инструмент за поясом. Видит белую известковую пыль на моих коленях. И я вижу, как он всё понимает.

Секунда.

— Ворота на конюшню открыты, — быстро говорит он и разжимает руки. — Беги через сеновал, там пролом в стене. Только сюда больше не возвращайся, парень.

Я не спрашиваю почему.

Я бегу.

Сеновал, пролом, склон, чёрный сад за домом. Курт ждёт меня у ограды с двумя лошадьми, как мы и уговаривались. Он видит меня, и его перекошенное лицо на секунду становится счастливым.

— Взяли?

— Взяла.

Он подсаживает меня в седло, и я едва не заваливаюсь на другую сторону: руки трясутся так, что я не чувствую поводьев. Позади, над крышей Даргена, в небо взлетает вой.

Не крик и не рог.

Драконий рёв, от которого содрогается воздух, а лошади под нами оседают на задние ноги.

— Он обернулся, — хрипит Курт. — Госпожа, он обернулся!

— В лес, — говорю я. — Под деревья. Из-под крон нас с неба не разглядеть.

Мы бросаем лошадей в темноту.

Он находит нас на рассвете. Мы идём вторые сутки, ведя коней в поводу по замёрзшему руслу ручья, и я почти начинаю верить, что мы ушли. А потом небо над нами темнеет, и всё повторяется.

Только теперь тень не серая.

Он падает сверху, огромный, тёмно-красный, и там, где он проходит, снег на ветвях мгновенно тает и рушится вниз мокрыми комьями. Жар от него идёт такой, что я задыхаюсь.

Лошади рвутся и уносятся прочь. Мы с Куртом остаёмся стоять на льду ручья. Дракон садится в тридцати шагах, ломая молодые сосны, как сухие прутья. Воздух дрожит, стягивается, и на лёд, отряхивая рукав, сходит Вэйран.

Он не запыхался. Он спокоен.

— Вот, значит, как, — говорит он.

Он идёт ко мне по льду, и лёд под его сапогами шипит и подтаивает.

— Подмастерье Вин. — Он оглядывает мою куртку, штаны, обрезанные волосы и качает головой почти восхищённо. — Пять дней в моём доме. Ты таскала воду в двадцати шагах от моих окон.

Курт заслоняет меня. Смешно, нелепо, хромой, с ножом в руке. Вэйран даже не смотрит на него. Взмах руки, и Курта отбрасывает в сугроб.

— Отдай книгу, — говорит Вэйран мне.

Я стою на льду и не двигаюсь. Книга под курткой, у самой груди. Медные накладки впиваются мне в рёбра.

— Виенна. — Он останавливается в трёх шагах. — Ты умная девочка. Посчитай.

— Уже посчитала, — говорю я.

— И что вышло?

— Что вы не можете меня убить. — Голос у меня почти не дрожит. — Я ваша невеста. Договор, задаток, печать. Мёртвая невеста в лесу — это вопросы, следствие и Совет. Вам это невыгодно. Вам нужно забрать меня живой и при всех.

Он улыбается.

— Верно.

— И книгу я вам не отдам.

— Тоже верно. — Он делает ещё шаг. — Значит, я возьму её сам, а потом отвезу тебя домой. На этом и закончим.