— Ваша светлость, — говорит он Ксаэну, не поднимая головы. — Прежде чем мы начнём, я обязан вас предупредить. Я не на вашей стороне.

— Я знаю.

— Я и не на стороне лорда Вэйрана. — Мэтр Ольгерд заканчивает строчку и наконец смотрит на нас. — Я на стороне бумаги. Что запишу, то и будет. Что не смогу записать, того не было.

Он оглядывает меня — с ног до головы, обгоревший рукав, обрезанные волосы.

— Вы девица Ливен?

— Я.

— Это вы обрушили башню?

Ксаэн делает шаг вперёд.

— Мэтр…

— Я, — говорю я.

Ольгерд опускает перо и записывает.

Обитель он осматривает три часа, и осматривает так, что у меня начинают ныть скулы: я стискиваю зубы и не могу разжать.

Он заходит в часовню и меряет шагами расстояние от алтаря до первого ряда. Он поднимает с пола плиту, на которой мы стояли на коленях, и записывает, что плита выщерблена посередине.

Он идёт на кухню и просит показать ему котёл, в котором варят похлёбку. Потом просит показать крупу. Крупу приносят. Ольгерд берёт горсть, растирает между пальцами, нюхает.

— Это не крупа, — говорит он. — Это отсев. Так кормят птицу.

Он записывает.

Он спускается в нижний коридор, к моей келье, и просит меня встать в дверях, а сам смотрит на дверь снаружи и записывает, что засов расположен с внешней стороны.

— Значит, послушниц запирали, — говорит он.

— На ночь запирали всегда, — говорю я.

— Всех?

— Всех.

Он записывает.

А потом мы подходим к боковой двери.

Дверь взламывают гвардейцы.

Она поддаётся не сразу: врезной замок хороший, стоило бы такой на воротах поставить. Наконец створка отходит с треском, и из проёма тянет тем самым холодным сквозняком с запахом извёстки, который я слышала каждую ночь.

Первым идёт Ольгерд. Со свечой. Ксаэн ловит меня за локоть.

— Тебе туда не надо.

— Надо.

— Виенна.

— Я тридцать ночей спала за этой стеной, — говорю я. Голос выходит тише, чем я хотела. — Я имею право знать, что там.

Он отпускает.

За дверью оказывается коридор, а за коридором — комната. Она пустая. Побелённые стены, чистый пол, скамья вдоль стены. В углу стоят вёдра и лежит горка извести.

Ничего страшного тут нет. Ольгерд поднимает свечу и медленно ведёт ею по стене.

— Мэтр, — говорит один из гвардейцев. — Тут пусто. Обычная кладовая.

— Кладовая, — соглашается Ольгерд.

Он опускается на корточки и трогает пол. Пол выложен известняковой плитой. Ровной, свежей, аккуратно подогнанной. Ни пыли, ни грязи, ни следа. Я смотрю на этот пол, и у меня начинает стучать в висках.

— Мэтр, — говорю я. — Дайте мне свечу.

Он молча передаёт.

Я опускаюсь на колени и веду ладонью по плитам.

Швы.

Отец учил меня читать швы, когда мне было десять. Хороший мастер кладёт плиту в один заход, и швы у него ложатся ровной сеткой, все одинаковые.

Здесь швы разные.

Вот эта плита села давно: раствор в шве серый, ссохшийся, потрескавшийся. А вот эта, рядом, легла недавно: раствор светлее, и по краю на нём ещё видны следы от кельмы.

Я передвигаюсь на коленях дальше.

Ещё одна свежая. И ещё.

Я поднимаю голову.

— Их снимали, — говорю я. — И клали обратно.

В комнате становится очень тихо.

— Сколько раз? — спрашивает Ольгерд.

Я снова опускаю свечу к полу и медленно ползу вдоль стены, считая швы: старый, старый, новый, старый, новый, новый. Плиты разного возраста. Раствор разного цвета, от почти чёрного до совсем светлого.

Я насчитываю одиннадцать свежих. Одиннадцать за последний год, может, за два. Дальше отличить уже трудно.

— Мэтр Ольгерд, — говорю я, и голос у меня наконец садится совсем. — Этот пол не пол. Это крышка.

Он не спрашивает, уверена ли я. Он поднимается, отряхивает колени и говорит гвардейцу:

— Кирки. И носилки.

— Мэтр… — Гвардеец бледнеет.

— Кирки, — повторяет Ольгерд.

Он поворачивается ко мне.

— Девица Ливен, вы выйдете отсюда.

— Нет.

— Выйдете. — Он смотрит на меня спокойно, поверх свечи. — Не потому, что вы женщина, а потому что вы свидетель. Свидетель не должен присутствовать при вскрытии. Иначе на суде скажут, что вы могли подбросить.

Он прав.

Я выхожу.

Ксаэн ждёт меня в коридоре. Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки, и когда я выхожу, он ничего не спрашивает. Просто смотрит на моё лицо.

— Одиннадцать, — говорю я.

Он закрывает глаза.

Мы стоим в коридоре и слушаем, как за стеной работают кирки. Звук глухой, тупой. Известняк колется мягко, вязко. Я знаю этот звук лучше всех в этом здании.

— Ксаэн, — говорю я. — Ваша сестра вышла оттуда. Живой.

Он открывает глаза.

— Она вышла, — повторяю я. — За неё платили. Её вернули. Она не там, под этим полом.

— Ей было бы легче, — очень тихо говорит он.

Я поворачиваю голову.

— Не говорите так.

— Она сидела у окна полгода. — Он смотрит прямо перед собой, в стену. — Она не ела, пока её не покормят. Она не вставала, пока её не поднимут. Она не узнавала меня.

Он замолкает.

— Иногда я думаю, что она всё узнавала, — говорит он ещё тише. — И просто не хотела возвращаться. Что она где-то там осталась и не пошла за нами обратно.

Я беру его за руку.

Он вздрагивает.

Ладонь у него холодная и твёрдая. Он не отнимает её, и мы стоим так, посреди коридора, под звук кирок.

Работают до глубокой ночи. Ольгерд выходит один раз — распорядиться насчёт фонарей — и уходит обратно.

Женщин, вывезенных из Обители, увозят в Аргалл ещё засветло: сорок одна, в возах, укутанные в одеяла. Ниса уезжает с ними. Она долго смотрит на меня из воза, обхватив себя руками, и я машу ей, пока воз не скрывается за поворотом.

Мать Агнессу и Ортрун держат под замком в их же кельях, и у дверей стоят гвардейцы.

Я не сплю.

Сижу в шатре, разложив на столе синюю книгу, и в третий раз выписываю на отдельный лист имена и даты.

Девяносто семь.

Из них за последние два года — одиннадцать. Столько же, сколько свежих швов.

Цифры сходятся.

Я откладываю перо, и меня начинает трясти.

На рассвете полог откидывается. Мэтр Ольгерд стоит на пороге. Плащ у него в известковой пыли, лицо серое, а руки он держит перед собой, будто забыл их вымыть.

Он молчит.

Ксаэн поднимается.

— Сколько?

Ольгерд садится на табурет — тяжело, как старик, — и долго молчит.

— Двадцать три, — говорит он наконец.

Я закрываю глаза.

Двадцать три. Не одиннадцать. Швы под старыми плитами я не сумела прочесть.

— Я работаю дознавателем девятнадцать лет, — говорит Ольгерд, глядя в пол. — Я снимал показания на трёх войнах.

Он замолкает.

Потом достаёт из сумки книжицу, кладёт на колени и разворачивает.

— Ваша светлость. Девица Ливен. — Голос у него ровный, и оттого страшно. — Я буду записывать всё. Каждое имя. Каждую плиту. Каждую монету из этих счетов.

Он поднимает на нас глаза.

— И я хочу, чтобы вы понимали, чем это кончится.

Он листает свою книжицу.

— В той книге, что вы привезли из Даргена, четыреста имён плательщиков. Я успел просмотреть первую сотню. — Пауза. — Двадцать девять из них сидят в Королевском Совете.

Глава 24. Двадцать девять

— Двадцать девять, — повторяет Ксаэн.

— Пока двадцать девять. — Ольгерд закрывает книжицу. — Я просмотрел четверть. Думаю, к концу будет полсотни.

В шатре тихо. Жаровня почти прогорела.

— Мэтр, — говорю я. — Скажите прямо. Что будет, когда мы принесём это в Совет?

Ольгерд смотрит на меня, и в его усталых глазах впервые появляется что-то похожее на уважение.

— Вы уже знаете, — говорит он. — Иначе не спрашивали бы.